Книга Смерть в его глазах, страница 54 – Ульяна Соболева

Когда врач вышел, Максим сел в кресло у кровати — то самое, в котором уже однажды уснул рядом со мной. Между нами оставалось всё: охрана за дверью, обвинения, разрушенная память. Но теперь ещё и движение дочери, которое он почувствовал по собственному выбору.

— Раньше я верил, что ты виновата.

Я подняла блокнот: «А сейчас?» Максим долго смотрел на меня. Впервые его взгляд не метнулся ни к двери, ни к чёрному стеклу.

— Сейчас я не знаю, кому верю. — Он не отвёл глаз, впервые не прикрыв сомнение приказом.

Я написала: «Останься, пока не узнаешь». Он не ответил, но остался в кресле. К без четверти шесть охранник открыл дверь за подносом. Максим вызвал дежурного врача и потребовал, чтобы меня ещё раз осмотрели, а лекарства и еду по-прежнему вскрывали при мне. Затем связался с охраной детей.

— Таю и Марка не разделять и никуда не перевозить без моего личного приказа. Местонахождение по общему каналу не называть. Доклад о состоянии — мне и врачу.

Имена он произнёс без паузы. Я прижала блокнот к груди. Следующим звонком Максим потребовал сведения о Глебе и Якове. Ему доложили: оба в медицинском блоке, Глеб ждёт хирурга, Яков вернулся с задания Лиса незадолго до рассвета. На имени сына его пальцы сжали телефон крепче.

— Лиса ко мне, — сказал Максим. — Громова не предупреждать. Все его назначения и исходные медицинские записи — на мой стол. Два экземпляра, из разных хранилищ. И никаких новых препаратов без моего личного разрешения.

Он убрал телефон и вернулся в кресло. Я написала: «Яша здесь?» — и протянула блокнот. — Да, — ответил Максим после паузы. — В медицинском блоке. — Голос стал жёстче, будто сын мог услышать его через стены. Но пальцы на подлокотнике дрогнули. На этот раз ломалась не я. Трещина прошла по его уверенности — тихо, без красивого звука, но уже необратимо.

Глава 11

К шести утра я знал все звуки её палаты. Мягкий писк монитора, шорох салфетки под ладонью дежурного врача, сбившееся дыхание Дарины, когда девочка под её сердцем двигалась. Я остался у кровати не потому, что верил ей. Просто после голода, обезвоживания и паники, каждый раз лишавшей её голоса, я не мог уйти и назвать это службой.

Врач дважды измерял давление, брал кровь на гемоглобин, слушал сердцебиение ребёнка и каждый раз смотрел на меня с плохо скрытой злостью. Для него Дарина была пациенткой с рискованной беременностью, а не фамилией из дела генерала. Эта простая профессиональная злость была почти утешительной.

Дарина открыла глаза и сначала посмотрела на монитор, потом положила ладонь на округлившийся живот. Лишь убедившись, что ребёнок двигается, перевела взгляд на меня. В сиренево-голубых глазах не было благодарности. Она нашла планшет и набрала: «Где Тая и Марк?»

— Вчера в девятнадцать десять они были живы. Их вывезли из двенадцатого убежища в машине с медиками, когда запасной выход взяли люди Лиса. Колонну разделили. Маршрут их машины от меня закрыли.

«Тогда открой».

— Открою.

«Когда?»

— До вечера. Сейчас тебя снова осмотрят, потом ты поешь. В восемь — разговор.

«Допрос», — исправила она.

— Называй как хочешь.

«Вот и назову. А ты перестань делать вид, будто всю ночь дежурил только по приказу».

Я поднялся. Давно заживший рубец под рёбрами неприятно натянулся, и мне пришлось задержаться у двери. Мы были женаты пятнадцать лет, и пять из них я жил вне семьи. Ни один из этих сроков не объяснял, почему я всё ещё умел слышать невысказанное в её злом молчании.