Книга Смерть в его глазах, страница 51 – Ульяна Соболева

Перед рассветом, меньше чем через сутки после первого нетронутого подноса, я не смогла подняться. Поднос поставили на стол. Запах горячего бульона дошёл до кровати, желудок болезненно сжался. Я закрыла глаза. Дверь вскоре распахнулась. Шаги Максима я узнала бы среди артиллерийского огня. Тяжёлые, быстрые, злые — так он ходил, когда ярость была единственным способом не показать ужас.

— Вон, — приказал он охраннику.

Дверь закрылась. Я открыла глаза. На электронных часах было четыре сорок две. Максим стоял у стола в чёрной рубашке с закатанными рукавами — высокий, широкоплечий, небритый, с тёмными тенями под глазами. При резком повороте он чуть берег заживший рубец от ножа Вольского, хотя пытался это скрыть. Резкие линии лица, тяжёлый подбородок, короткие тёмные волосы; в синих глазах горело такое бешенство, что воздух вокруг казался раскалённым. Он посмотрел на меня, потом на поднос.

— Сядь. — Он подвинул кресло ногой, не приближаясь к животу, пока я сама не согласилась на помощь.

Я не двинулась.

— Дарина, не заставляй меня повторять.

Я протянула руку к блокноту. Пальцы не слушались, ручка дважды выпадала. Максим выругался, подошёл и помог мне сесть: одной рукой поддержал под лопатками, второй — за бедро, не сдавливая живот. От близости меня пронзило болью, будто всю ночь я ждала не еды, а его запаха, тепла и голоса. Он усадил меня у стены и подложил под спину подушку.

— Будешь есть. — В приказе ещё жила привычная жестокость, а в руках уже появилась осторожность.

Я написала: «Ты останешься».

— Не торгуйся. — Максим удержал контейнер, хотя пальцы побелели на пластике.

«Тогда уноси».

Максим сжал челюсть.

— Ты решила умереть мне назло?

«Слишком большая честь».

— Значит, ради чего?

«Я не знаю, что в еде».

Он прочитал и замер. В лице что-то изменилось: ярость ушла глубже, уступив месту пониманию, от которого ему стало ещё больнее.

— Врач сказал, после Громова у тебя травматическая реакция на еду и лекарства.

«Психологический страх тоже страх».

— Здесь тебя не отравят.

Я посмотрела ему в глаза и написала: «Ты уверен?» Вопрос попал точно. Максим посмотрел на маркировку контейнера, потом на список назначений. Челюсть напряглась. Впервые он не стал обещать мне безопасность в собственном штабе. Я дописала: «Попробуй первым».

— Это детский спектакль.

«Тогда сыграй».

Он выругался, взял запечатанный контейнер и сверил номер на крышке с листом врача. Потом зачерпнул бульон, поднёс ко рту и проглотил. Я следила, как двигается его горло. Максим поставил ложку и вдруг нахмурился. Я вопросительно подняла брови, потом быстро написала в блокноте: «Вкус?»

— Такой же бульон приносили в подвале, — сказал он. — Ты тогда тоже решила, что в еду что-то добавили.

Он говорил медленно. Смотрел не на меня, а на стену, и в этот миг бетонная комната встала между нами: пластиковая миска, дешёвая курица, мой отказ брать ложку. Я написала: «Ты забрал мою тарелку».

— Попробовал первым, — ответил он, медленно возвращаясь в ту бетонную комнату вместе со мной.

«Съел половину».

— Потому что ты продолжала смотреть так, будто я сейчас упаду.

Я помнила кровь на его рубашке, тусклую лампу и его невозможную усмешку. «Если там яд, мы хотя бы умрём не от скуки», — сказал он тогда, а потом заставил меня доесть. Но я не стала подсказывать фразу. Положила ручку на одеяло и ждала. Максим провёл ладонью по лицу.