Книга Смерть в его глазах, страница 53 – Ульяна Соболева

«Тогда произнеси свои».

— Ешь, — повторил он тише и поднял ложку, дожидаясь, пока я сама подамся навстречу.

Бульон успел остыть. Я проглотила, и Максим выдохнул так, словно этот глоток пришлось проталкивать ему. Слов у него пока не было. Только дрогнувшая рука и кресло, которое он подвинул ещё ближе.

— Ещё три, — приказал он.

Я показала два пальца.

— Три. — Он показал пальцами число, как когда-то показывал детям условия перемирия.

Я нахмурилась.

— Хорошо. Две с половиной.

Я беззвучно рассмеялась и подавилась. Максим выругался, поставил тарелку и прижал салфетку к моим губам. В его глазах на мгновение вспыхнул ужас.

«Я жива», — написала я.

— Пока я не разрешил обратного.

«Всё ещё Бог?»

— В этой комнате — да.

«Тогда останься со своим творением».

Он хотел ответить резко, но не смог. Я коснулась его запястья и не стала тянуть к себе. Максим посмотрел на мои пальцы, потом на лицо. Я написала: «Можно?»

— Что именно?

Вместо ответа я положила свободную ладонь на живот. Последнее время дочь двигалась беспокойно, словно медленный голос отца и запах еды разбудили её. Под тканью прошла волна. Максим заметил, но руку не подал.

«Положить твою ладонь на живот», — дописала я.

Он прочитал дважды. От просьбы его лицо стало жёстче, чем от требования. Максим перевёл взгляд на живот. Дочь снова двинулась под моей ладонью. Его рука оставалась сжатой на колене, будто он удерживал ею единственный понятный ответ.

— Это ничего не докажет.

«Я знаю».

— Ребёнок может быть не моим.

«Тогда это будет просто движение ребёнка».

Максим перевёл взгляд на монитор. Рядом с бегущей строкой сердцебиения стоял срок беременности. Шесть месяцев. Цифры не спорили и не просили любви. Он медленно разжал пальцы.

— Можно, — сказал он после долгой паузы.

Я направила его ладонь на левую сторону живота, поверх свободной рубашки, и убрала руку. Несколько секунд ничего не происходило. Максим сидел неподвижно. Потом дочь толкнулась прямо под основание его большого пальца. Он резко вдохнул. Ладонь не отнял.

Второй толчок был слабее, затем девочка вытянулась, и живот под его рукой медленно изменил форму. Максим смотрел на собственные пальцы потрясённо, будто строка из медицинской карты обрела вес и движение. Я написала: «Твоя дочь».

— Ты уверена? — Голос остался ровным, но ладонь под тканью замерла.

«С первого дня».

— Я спрашиваю не о том, чего ты хочешь.

Я удержала его взгляд. «Уверена. После рождения проверишь, если захочешь. Но сейчас она прежде всего ребёнок». Максим прочитал и едва заметно провёл большим пальцем по ткани. Дочь ответила ещё одним толчком. Его рот дёрнулся, будто боль нашла новое место.

— Она всегда так реагирует?

«На твой голос часто. На мой страх — ещё чаще».

Максим замер, будто боялся силой ладони потревожить дочь. Я накрыла его пальцы своими. Он оставил руку ещё на несколько вдохов, потом сам убрал её и поправил край одеяла.

— Не придумывай того, чего нет.

«Ты сам согласился».

Это он отрицать не мог. Максим поднялся, взглянул на скорость капельницы и позвал врача. Попросил ещё раз измерить давление, уточнил, сколько я должна съесть за один приём и при каких признаках нас повезут в больницу. О дочери он спрашивал как об отдельном живом ребёнке: о ритме сердца, движениях и том, что может ей навредить.