Книга Смерть в его глазах, страница 52 – Ульяна Соболева

— Я сказал, что если там яд, мы хотя бы умрём не от скуки.

Слёзы мгновенно наполнили глаза. Я написала: «А я назвала тебя самовлюблённым идиотом».

— Сначала просто идиотом. Полная версия появилась, когда я доел твою порцию.

Мы смотрели друг на друга поверх тарелки. Деталь могла оказаться в старом журнале или чужом рассказе. Но эту фразу Максим вернул сам, до того, как я успела дописать её на бумаге. Теперь он сам мог поднять старый журнал и спросить того медика. Впервые в его глазах была не готовая вина, а вопрос.

— Кто ещё был в подвале? — спросил он.

Я написала имя дежурившего медика и номер операции. Максим сфотографировал страницу служебным телефоном и отправил запрос в архив, не скрывая от меня движение пальцев.

— Если журнал сохранился, я найду его.

«И если не сохранился?»

— Тогда эта память останется памятью, а не приговором. Ешь.

Он снова попробовал бульон, подождал и подвинул запечатанную порцию ближе. Ложку оставил в тарелке, давая мне самой решить, когда начать. Осторожность не возвращала прежнего Максима, но впервые его подозрение было направлено не на меня, а на людей, которые учили его ненавидеть.

— Ешь, — сказал он.

Я покачала головой и написала: «Останься».

— Я здесь. — Он сказал это сердито, но кресло подвинул ближе к кровати.

«Пока не закончу».

— Ты невыносима, — выдохнул Максим; на губах уже дрогнула забытая усмешка.

«Особенно для тебя».

На его губах дрогнуло что-то похожее на прежнюю улыбку, но сразу умерло. Он сел на край кровати, взял тарелку и поднёс ложку к моим губам. Я ела медленно, по несколько ложек с паузами, как велел врач. Глотала свободно, однако желудок сопротивлялся после долгой тошноты, и Максим не торопил. Когда я побледнела, он отставил тарелку, дал воды и дождался, пока дыхание выровняется. Потом взглянул на монитор у кровати и только после этого снова поднял ложку.

Первые ложки имели вкус поражения. Я ненавидела облегчение, собственную слабость и то, что снова позволила ему решать, когда мне жить. Максим вытер каплю с моего подбородка и на секунду закрыл глаза. Передо мной сидел не только командир: муж кормил беременную жену после того, как его отсутствие и недоверие довели её до опасной слабости. Я коснулась его запястья. Под пальцами бился пульс — слишком частый для спокойного человека.

«Кто сломался?» — написала я.

— Ты едва сидишь.

«Но пришёл ты».

Он поднёс следующую ложку, заставляя меня открыть рот.

— Я пришёл прекратить спектакль.

«И поэтому три ночи смотрел?»

— Оценивал риски, — бросил он, пряча бессонницу за знакомой служебной формулировкой.

«Сколько раз считал мои вдохи?»

Челюсть Максима напряглась. Он не ответил. Я увидела всё в синеве под его глазами, в дрогнувшей руке, в бульоне, пролившемся на одеяло. Он не спал. Всё это время сидел за стеной и убеждал себя, что расстояние между нами делает его сильнее. Мы всегда умели ранить себя синхронно, даже когда находились по разные стороны двери.

— Довольна? — Он промокнул салфеткой бульон, избегая моего взгляда.

Я покачала головой и написала: «Мне больно, что ты боишься меня любить». Максим прочитал и медленно положил ложку в тарелку. Желваки проступили под кожей. Он не посмотрел ни на дверь, ни на чёрное стекло. Только на меня.

— Не произноси за меня слова, которых нет, — сказал он.