Книга Смерть в его глазах, страница 26 – Ульяна Соболева

— Я защищаю маму. Между этими действиями пропасть.

— Она сама эту пропасть не видит. Для Дарины Максим всегда будет важнее здравого смысла. Возможно, важнее детей.

Ладонь ударила по столу. Чашка подпрыгнула, вода выплеснулась на папку. Мамино имя во рту стало вкусом крови. — Не смейте. — Я заставил себя не вскочить и разжать пальцы. Пусть Лис видит не ребёнка, которому больно, а мальчика, готового ему поверить.

Лис спокойно промокнул бумагу салфеткой. — Вот она, настоящая боль. Не в том, что отец отказался от тебя. В том, что мать снова выберет его.

Меня выворачивало до мурашек вдоль позвоночника, потому что в его словах жила та детская заноза, которую я никогда не вытаскивал. Мама любила нас яростно, самоотверженно, но Максим был её незаживающей раной. Иногда казалось: если он однажды позовёт из могилы, она пойдёт на голос, даже понимая, что оставляет нас на берегу. Я позволил этой боли проступить на лице. Не всю — только ту часть, которую Лис хотел увидеть. — Значит, я должен убрать его, чтобы она наконец выбрала нас?

— Ты должен убрать опасного командира, который уже приказал уничтожить вашу семью.

Я медленно поднял голову. — А заодно освободить её от мужчины, которого она не способна разлюбить.

— Иногда спасение выглядит как предательство.

— Эту фразу вы повторяете перед зеркалом?

— Только перед людьми, достаточно взрослыми, чтобы понять.

Он снова включил фотографию мамы. Она сидела среди разорванных листов, лишённая голоса, а Максим стоял рядом — живое орудие, наведённое на собственный дом. Боль перестала быть чувством и превратилась в мясо, зажатое между рёбрами. Если я ошибусь, они уничтожат друг друга. Если поверю Лису, помогу ему довести дело до конца. Если откажусь, дети останутся заложниками. В этой комнате не было правильного решения. Было только решение, которое оставляло мне возможность солгать убедительнее.

Я позволил плечам опуститься. Закрыл лицо ладонями, задержал дыхание и вызвал в памяти самый страшный образ: мама пытается позвать меня и не может. Слёзы пришли настоящие. Манипулятору труднее отличить игру, когда боль была настоящей; я лишь направил её в нужную сторону. — Что я должен сделать? — спросил я глухо.

Лис не улыбнулся. Умные хищники не показывают зубы, когда добыча сама подходит ближе. — Дать показания комиссии. Рассказать о вспышках агрессии Максима, его провалах памяти, необоснованных решениях. Подтвердить, что он называл тебя сыном, хотя официальный тест исключил отцовство. Затем убедить двух офицеров поддержать временное отстранение.

— И после этого вы отпустите их всех?

— Дарину, детей и Вороновых.

Я подвинул к нему чистый лист. — Письменно. Пусть обещание не исчезнет вместе со звуком.

— Разумеется, — произнёс Лис с той вежливостью, которой обычно прикрывал ловушку.

— С перечнем имён. — Я назвал каждого про себя, чтобы он не смог превратить семью в удобное «остальные».

— Ты быстро учишься.

Лис не ограничился показаниями. Он положил на стол карту с отмеченным офисом Радича и потребовал найти то, что Стефан успел вынести из архива: ключ, исходный файл или первый указатель. Только после этого подвинул к себе лист и написал: «семья». Я накрыл слово ладонью. — По именам.

Улыбка Лиса едва заметно стала тоньше. Он вписал Дарину, дочь под её сердцем, Таю, Марка и Глеба. Я заставил его добавить врача для мамы, совместное содержание младших и операцию для Глеба. Он писал медленно, одним и тем же пером, и каждое имя походило на маленькую оплаченную жизнь. На себя я не попросил ничего. Если он хотел купить мою ложь, пусть платит не словом «все».