Книга Смерть в его глазах, страница 25 – Ульяна Соболева

Он нажал кнопку. На планшете появилась фотография: мама сидела на кровати, бледная, с разбитой губой; перед ней на полу лежали разорванные листы. Рядом стоял Максим, склонившись над столом. Даже на неподвижном снимке между ними натянулось что-то живое, болезненное, неразрывное. — Он ломает её, — сказал Лис. — А ты можешь остановить.

Я потребовал показать детей. Лис сообщил, что они в другом секторе и в сделку входят живыми. Я постучал пальцем по столу и потребовал показать другой сектор. В ответ он повторил условие: сначала моё согласие. Вода в чашке дрогнула раньше, чем я сказал, что это не ответ. Лис даже не посмотрел на воду. До моего «да» другого ответа не будет.

Я опустился на стул и откинулся на спинку, хотя мышцы живота свело от желания броситься через стол. Перед глазами возникла Тая, которая сначала закрывала Марка собой, а потом поворачивалась к охраннику с таким лицом, будто могла его расстрелять одним взглядом. Марк собирал из карандашей рельсы. Девочка под сердцем мамы толкалась на знакомый голос. Лис хотел превратить их в аргументы. Я не дал ему даже имён.

Я спросил, сказал ли он Максиму, что дети не его. Лис ответил, что показал документы. Я толкнул к нему лабораторный лист и спросил, не такой ли поддельный, как заключение о моём происхождении. Он тут же спрятался за формулировкой: речь шла только об отцовстве Максима. Бумага шуршала под моими пальцами. Лис прекрасно понял, о чём я спрашивал, и я не позволил ему увести разговор в грамматику.

Лис позволил себе едва заметную улыбку. — Отрицание — естественная реакция. Максим тоже предпочёл бы биологию, которая соответствует его желаниям.

— Его желаниям соответствует только приказ и заряженный магазин.

— И Дарина.

Вот теперь он наблюдал особенно внимательно. Я заставил себя усмехнуться. — Она не соответствует ничьим желаниям. Обычно она их отменяет и назначает свои.

— Ты называешь её матерью.

Я не отвёл глаз. — Потому что она моя мать.

— Но не родила тебя.

— Рожают телом. Матерью становятся каждый день, особенно в те дни, когда ребёнок делает всё, чтобы его невозможно было любить.

Он постучал пальцем по столу. — Красиво. А Максим — отец только потому, что дал биологический материал?

Вопрос ударил туда, где я сам боялся смотреть. До исчезновения Максим учил меня стрелять, вправлял сломанный нос, забирал из школы после драки и молча клал тяжёлую ладонь на затылок, когда я злился слишком сильно, чтобы слушать. Потом между нами легла пустота, но она не превратила прожитые годы в несколько случайных эпизодов. — Для меня ничего не изменилось, — сказал я и заставил себя выдержать светлый, неподвижный взгляд Лиса.

— Ложь, — отрезал он без улыбки, словно услышал именно ту трещину, которую искал.

Я усмехнулся. — Приятно встретить специалиста. Диплом на стене или тоже смонтирован?

— Ты хотел, чтобы он признал тебя.

— Я хотел, чтобы он не стрелял.

— Поэтому назвал его папой.

Я сжал зубы. Лис знал и это. — Люди в камере говорят странные вещи.

— Особенно правдивые.

— Ты можешь подсунуть ему любую бумагу, — сказал я. — Но то, что он делал до исчезновения, со мной уже случилось. И то, как он смотрел на меня вчера, — тоже. Я не позволю тебе сделать оружием ни одно, ни другое.

Лис коснулся пальцем края папки. — Но ты защищаешь его.