Книга Пан Станислав. Атаман, страница 77 – Максим Мацель

— Не смеши, Буда. Какой из меня казак?

— Еще вместе посмеемся, как время придет. – Буда хохотнул, похлопав по крупу коня. – Животики надорвем, помяни мое слово. Ты где, говоришь, службу начинал?

— В уланах.

— Ишь ты! А говоришь – не казак. У поляков уланы – те же наши казачки по выучке. Только Дона под ними нет, опоры живой. Потому и носит их по Европам, без веры и родины, как перекати-поле. Звери, одно слово. Говорят, ради куража любого на пику поднять могут.

— А я слыхал, что и ты, Буда, в степи сам себе и судья, и палач. Без суда любого жизни лишаешь, если под руку подвернется.

— Брешут! – Буда посерьезнел. – Я первым никогда за железо не хватаюсь. Жду завсегда, покамест тать свое нутро гнилое покажет. Но и в долгу не остаюсь – пистоль у меня всегда сдобрен и заряжен.

— А Гнилозуб как же? Он что, тоже первым полез?

— А ты откуда про Федьку знаешь? – Буда резко повернул голову, во взгляде его промелькнула явная тревога.

— От Князева слыхал.

— От Князева? Ну, старый лис… Знать, видал он меня в степи в тот день, из камышей подглядывал.

— Говорят, ты и сам разбоем раньше не брезговал, пока в откупные под крыло закона не подался?

Буда закатился раскатистым смехом:

— Слыхал я эти сказки! Пущай болтают. Мне оно только на руку – нехай каждый встречный-поперечный в штаны кладет, как меня увидит.

— Ну так правда это?

— Сам-то как думаешь, Станислав? Всяко бывает на белом свете. Кому грех, а кому – удача.

— Не знаю. В степи у каждого своя правда.

— Я помолчу лучше, – вдруг тише произнес Буда, внимательно всматриваясь в лицо Стаса. – Да и ты, шляхтич, со мной не больно охоч душевные разговоры водить. Зачем Чеботарёва ищешь? Что за карты такие, за которые кровь льется? Сам, выходит, в Тайной экспедиции числишься, а рядился под инженера. Чего с атаманом Орловым не поделили? Зачем твой советник столичный на Дон прикатил? Как я про Мартынова обмолвился, у Репнина твоего так рожу перекосило, будто он ведро лимонов в один присест сожрал. Продолжать? Али сам расскажешь?

— Не надо, Буда. Я правда не могу. Дело то тайное, государево. Слово дано.

— Тогда и про меня не пытай. Может, и расскажу как-нибудь про жизнь свою грешную, когда ты мне по-настоящему верить начнешь… Вона, гляди, и вал уже виднеется!

Стас замер, пораженный масштабом. Даже спустя двадцать лет забвения, поросшая колючим бурьяном линия внушала трепет. Глубокий сухой ров, местами в два-три человеческих роста, змеился по степи величественным шрамом. Насыпи с банкетами для орудий всё еще держали форму, напоминая о былой мощи.

— Ничего себе громадина…

— А то! С чего планируешь начать, Станислав?

— Пятьдесят верст до самой Качалинской… Буда, как нам в этой пустоте след Чеботарёва найти? Он тут мог года три назад пройти.

— Давненько. Трава и то забыла. Двинем вдоль вала. Все хутора, что в пяти верстах по обе стороны жмутся, протрясем. Раз был твой казак тут, кто-то да вспомнит. Ты картинки свои взял? С портретом оно сподручнее будет.

Три дня мытарств по хуторам не дали ничего. Пустота. Ни одна живая душа не признала Чеботарёва. Люди смотрели настороженно, отвечали скупо. На исходе третьего дня, вконец измотанные, путники повалились у костра под защитой вала.

— Тухлое дело, Станислав. – Буда грел ладони у огня. – Видать, твой казак дюже людей хоронился. Могло такое быть?