Книга Загадка Версальского дворца, страница 41 – Адриен Гётц

Тогда Леона пускается в повествование – настоящее широкоформатное кино. Пор-Рояль был опустошен и полностью разрушен в тысяча семьсот девятом и десятом годах. Это послужило толчком к возрождению янсенизма. Людовик Четырнадцатый распорядился снести все здания. Хуже того, по его приказанию осквернили кладбище. Король велел сохранить только могилы Паскаля и Расина, поскольку знал, что это великие люди его царствования и что потомки его осудят. Их останки перенесли в Париж, на кладбище при церкви Сент-Этьен-дю-Мон^[129]. В восемнадцатом веке янсенизм был вынужден уйти в подполье. Он сменил обличье. Черные одеяния с большими накрахмаленными воротниками, как на портретах, выдали бы их. Чтобы быть активными, влиятельными, чтобы оставаться в гуще толпы, им пришлось скрываться. Но при этом стараться как можно больше быть на виду. И для этого янсенизм надел на себя маску роскоши. Монсеньор де Кейлюс, епископ Осера, тайный янсенист, разъезжал в золоченой карете, запряженной восьмеркой лошадей, носил кружева, аметистовый перстень и кресты, инкрустированные изумрудами. Янсенисты занимали высокие посты при дворе, поддерживая друг друга.

— Но они отомстили?

— Да, Вандрий, причем трижды, представь себе. В тот день, когда парижане взяли Бастилию, когда голова Людовика Шестнадцатого покатилась по эшафоту и когда аббатство Сен-Дени было разорено и вскрыты гробницы французских королей. Раз, два, три.

— Может быть, не они одни были тому причиной?

— Откуда тебе знать? Что тебе известно о подлинном значении янсенизма? Мы ненавидим Версаль, мы не прекратили с ним бороться. Вот увидишь, мы его отвоюем! Янсенисты и сегодня остаются неприкасаемыми. Смотри, я циркачка, канатоходка, неужели кому-то придет в голову, что я прежде всего христианка из Пор-Рояля?

И в доказательство своих слов Леона ухватилась за дуги, свисавшие с одного из дубов на поляне. Повисла вниз головой, ноги на полном шпагате, и со смехом заявила:

— Мое тело полностью отдано Богу милосердному.

Вандрий протягивает ей руку, словно укротитель в цирке, который помогает наезднице соскочить с лошади. Леона раскланивается перед воображаемой публикой посреди леса. В глубине поляны часовня выглядит макетом здания покрупнее. На полпути между семейным склепом и деревенской церковью.

Леона наклоняется и возле сельской часовни, где в детстве мечтала венчаться, а теперь планирует устроить перформанс художника-концептуалиста, известного только ей самой да нескольким коллекционерам из Шанхая, совершенно естественно целует Вандрия.

В семь вечера Версальский дворец выглядит благородно и величественно, свет нигде не горит, все заперто. Совершено преступление, но никто о нем даже не упоминает. Могильная тишина могла бы напугать слабонервных, привыкших к шумным городам и безопасности, которую даруют заполненные толпой бульвары и вечерние пробки. Покой Версаля – это почти угроза для мятущихся душ. Прохожий чувствует на себе взгляды и знает, что нужно побыстрее возвращаться домой. Водители притормаживают, чтобы его разглядеть.

Пенелопа не торопится. Конюшни королевы, мимо которых она проходит, превратились в апелляционный суд и, наверное, содержались лучше в ту пору, когда использовались по прямому назначению. Во дворе расшатанная брусчатка потрескалась под колесами полицейских фургонов, в трещинах пробивается трава. Пенелопа, зябко ежась в старом синем пальто, направляется домой. Она ждет Вандрия, – собственно, это его первый визит к ней, поскольку он еще не видел ее новую Итаку. Он собирался приехать накануне, но его отец устроил семейный ужин, и пришлось отменить свидание.