Книга Диверсант. Том 3, страница 91 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

И тут закашлял ребёнок.

Сначала тихо, в кулачок. Потом громче. В ночной тишине это било, как топор по стволу.

Мать сунула ему ладонь на рот. И держала.

Держала слишком долго.

Я видел, как маленькое тело перестало упираться и обмякло у неё на локте и голова свесилась назад.

До неё было четыре шага по мокрой глине, и каждый из этих шагов было слышно.

Я прошёл их на четвереньках, за три вдоха, и взял её за запястье.

Она не отпустила. Вцепилась мёртво, и глаза у неё были круглые и пустые: она уже не соображала, что делает, она только знала, что нельзя шуметь.

Я разжимал ей пальцы по одному. Молча. Она дёрнулась, и я придавил ей плечо к глине, чтобы не поднялась.

Ребёнка перевернул на бок и мизинцем прошёл у него во рту. Пусто. Ничем не подавился — ему просто не давали дышать.

Я запрокинул маленькую голову и приподнял подбородок.

Секунда. Вторая.

Девочка втянула воздух с тонким скрипом и закашляла — но уже в мою ладонь, потому что ладонь я подставил заранее.

Фонарь наверху качнулся в нашу сторону.

Я лёг рядом и не дышал.

Луч прошёл по краю, задел бурьян, ушёл обратно. Полицай наверху заговорил громче — он там что-то доказывал, и по одному голосу было слышно, что чужой самогон занимает его сильнее, чем чужая канава.

Я нашёл руку матери и вложил в неё голову ребёнка. Набок.

— Так держи, — сказал я ей в самое ухо. — Считай до ста. Про себя. Начинай сейчас.

Ей нужно было занять руки и голову, иначе через минуту она бы завыла.

Она зашевелила губами.

Гринь подполз сзади.

— Самогонщиков ищут, — выдохнул он мне в затылок. — Не оцепление. Полицай ругается, что их с поста сняли и гоняют за спиртом.

Пересидеть их было нельзя: искать они будут долго, а у меня на дне канавы девять человек, трое из них дети и один почти не дышит.

Значит, патруль надо было не пересидеть, а убрать.

— Лежите все, — сказал я. — Что бы ни было.

Архип шевельнулся где-то за спиной. Я не оборачивался: он и так знал, что делать, и знал, что стрелять нельзя ни при каком раскладе.

Я вылез из канавы шагах в тридцати от них, со стороны шоссе, и пошёл на фонарь открыто, вразвалку, как ходит человек, который всю ночь ковырялся в балласте и хочет спать.

— Halt!

Немец вскинул винтовку. Полицай отступил на шаг и посветил мне в лицо.

Я сунул руку за пазуху — медленно, чтобы у него ничего не дёрнулось, — и вытащил жестянку ночного путейского пропуска.

— Ну что вы тут светите, — сказал я устало и зло, глядя не на немца, а на полицая, потому что говорить с ним было естественнее. — Двое со спиртом ушли к банькам за депо. Четверть тащили, я сам видел. Туда светите, а не мне в глаза.

Полицай перевёл. Немец буркнул что-то себе под нос.

Слово «баньки» полицай понял раньше, чем я договорил, — по лицу было видно, что он их знает и что бывал там сам.

Он толкнул немца в бок и заговорил быстро.

Фонарь качнулся и пошёл влево, к депо.

Пропуск мой немец так и не взял. Даже не глянул.

Я постоял, сплюнул и побрёл в ту же сторону, что и они, только по кювету, — потому что человек, который после разговора с патрулём сворачивает в поле, интересен вдвойне.

Двести шагов по кювету. Потом канавой обратно.

Шесть минут. Ровно те шесть, которых у меня не было.

И заплатил я не только минутами.

Полицай видел моё лицо в свете фонаря. Молодой. Путеец. Ночью, у огородов, не там, где ему положено быть по пропуску.