Книга Диверсант. Том 3, страница 90 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

— Ганна.

— Не «Ганна». — Она упёрла руки в бока и говорила тихо и зло. — Три двора. Я именем своим ручалась за восемь ртов. Приведу девять — не пустят и восьмерых. И вторая беда: она не пойдёт. По воде двое суток с такой ногой — я её донесу. Мёртвую.

Я посмотрел на девочку.

Она не плакала. Она следила за нами, переводя глаза с меня на Ганну и обратно, и ждала, чем кончится.

Так смотрят те, при ком уже решали.

Отказать было нельзя. Не потому, что жалко. За то, чтобы она где-то лежала живой, уже заплатил человек в белом халате, и второй платёж по этому счёту принимать было не с кого.

— Пойдёт, — сказал я. — Не своим ходом. Её понесут по очереди, вместе с малыми.

— Некому нести. У меня бабы с детьми на руках.

— Гринь идёт с тобой не до Чёрной топи. До Замошья. И обратно только после того, как посадит их по дворам.

Ганна выпрямилась.

Гринь за её спиной шевельнулся, но смолчал.

Он понял сразу, и я понимал не хуже. Гринь — единственный на базе, кто слышит немецкую речь. Четверо суток его не будет, а немцы уже меряют броды шестами. Полезут в болото в эти четверо суток — Зыков будет слушать лес глухим ухом.

Вот и вся цена девятой. Не соль и не поручительство. Четверо суток без слухача, когда на счету каждый час.

И решил я это один, за Зыкова и за Тарасова. Они узнают о своей потере тогда, когда Гринь не выйдет из ельника на четвёртые сутки, и спросить с меня будет некому и некогда.

Вторая подпись за сегодня. Первую я поставил у дальней землянки, под лапником.

— Донести донесу, — сказала Ганна. — Только ртов девять, а сговорено восемь. Этого мне Гринь не решит.

— И что скажешь?

— Что она моя. Внучка. За чужую спорить будут, за свою — нет. — Она посмотрела на девочку и поджала губы. — Второй раз за ночь своим именем плачу, командир. Ты учти.

— Учёл.

Больше она об этом не заговаривала. А я отметил себе: три двора ждут восемь ртов, придёт девять, и разбираться с этим будет она — через двое суток пути и за много вёрст от меня.

— И ещё. Лечить её нечем. У меня нет, у Даши нет, в Замошье тем более. Мы её выносим, а не вылечиваем.

— Знаю, — сказала Ганна. — Не первую.

Я нагнулся к девочке.

— Как тебя зовут?

Она открыла рот и не сказала. Только повела головой — то ли от жара, то ли ей стало нечем.

— Потом скажет, — тихо сказала Ганна.

Я подхватил её на руки.

Она была лёгкая, как охапка сухого лапника, и тут же перестала держаться сама — обмякла, устроила голову у меня под ключицей и вцепилась пальцами в телогрейку.

И меня повело.

Перрон. Гарь. Толпа, крик, паровоз под парами. Косичка, одна расплетена. Горячая ладонь в моей руке и «поклянись, что вернёшься за ним».

Девять лет. У этой те же девять.

Я сжал зубы и пошёл.

Лёгкие напомнили о себе на первом повороте: под рёбрами заскребло, в горле встало знакомое, сухое. Я поймал это на выдохе и задавил, не сбив шага.

— Дай мне, — шепнул Гринь.

— За шоссе дам.

Два сорок до подачи.

К шоссе шли канавой, по глине, гуськом, прижимаясь к склону.

Свет пришёл сверху и сразу: жёлтая полоса метнулась по краю и пошла обратно.

Я поднял руку, и колонна легла на дно. Все девять. Без единого звука — этому Ганна успела выучить их за те двадцать минут, что вела от забора.

Фонарь был у водопропускной трубы, шагах в сорока. Голоса: один немецкий, ленивый, второй местный — полицай.