Книга Диверсант. Том 3, страница 89 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

Девятым был мужик. Путеец. Он передал их молча — просто отступил в сторону и мотнул головой: принимай.

— Дошли чисто?

— Чисто. — Он не смотрел ни на кого из восьми. — Мне на смену.

По уговору он должен был довести их до печи и там сдать Ганне. Ганна вышла ему навстречу сюда, к пролому, — на четверть версты ближе к городу.

Правильно вышла. У него за спиной смена, а у неё ноги.

И тут я понял, что среди этих восьми — женщина в тёмном платке и двое малых у неё в подоле. Та самая. Она успела дойти домой раньше, чем к ней постучали.

Мужик постоял ещё секунду, глядя мимо жены, повернулся и ушёл.

Не обнял. Не попрощался. Так уходят, когда знают: скажешь хоть слово — не уйдёшь.

Ганна выступила из-за забора.

— Узлы смотрел?

— Сейчас.

Я прошёл вдоль всех. Один узел на семью — так было условлено, и так у них и было, кроме одного места.

Женщина у крайнего столба держала обеими руками деревянный короб. Швейная машинка. «Зингер», немолодой, с потёртым лаком по углам.

— Это не узел, — сказал я.

— Это хлеб, — сказала она. — Я ею кормлю. Двоих.

Я не стал ни уговаривать, ни орать.

Её ребёнок спал на руках у соседки — соседка держала его и свой узел разом, и было видно, что долго она так не пронесёт.

— Слушай сюда. Идти двое суток, по воде, детей несут на руках. Машинка — или свободные руки. У тебя десять секунд.

Она открыла рот. Задышала часто, как рыба, и стала оглядываться на других, ища, кто заступится.

Никто не заступился.

Я считал про себя и молчал. На восьми она всхлипнула и разжала пальцы.

Короб мы спрятали в подполе сгоревшего сарая, в трёх шагах от забора, и завалили горелой доской. Место я показал пальцем ей одной.

Это не отняло у нас и минуты, зато отняло у неё главную причину вернуться. Она не бросила своё добро. Она его спрятала до лучших времён — а за спрятанным не бегают ночью через комендантский час.

— Восемь, — сказала Ганна вслух, обводя их взглядом. — Пять больших, трое малых. Всё, как сговорено.

— Восемь, — подтвердил я.

И в эту секунду за забором зашуршало, и в пролом протиснулись двое: женщина, которая тут же попятилась обратно в темноту, и девочка, которую она подтолкнула вперёд.

Женщина ушла раньше, чем я успел сказать хоть слово. Просто растворилась в огородах.

Девочка привалилась к столбу. Худая, лет девяти. Левая нога ниже колена замотана тряпками, и тряпки были мокрые не от воды.

Я присел и, не разматывая, поднёс ладонь. Несло сладко.

Дочь Стефана.

Та, которую мы вынесли из больничного подвала, а её отец увёл от чёрного хода немецкую погоню и лёг под очередь на мостовой. Та, которую прятала старая Ядвига в нише за печью.

— Гринь, — сказал я, не поднимая головы. — Кто её привёл?

— Баба. Немолодая. Ушла сразу.

— Место знала?

— Пришла прямо к пролому. Не искала.

И это оказалось хуже гноя на ноге.

Про огороды и кирпичню знали Ганна, путеец и я. Теперь знал кто-то четвёртый, кого мы не выбирали и не проверяли, и этот четвёртый ходит по городу, где идут подворные проверки.

— Меняем порядок, — сказал я. — В печи не сидим и рассвета не ждём. Пересчитал — и сразу за шоссе.

— С детьми, без роздыху, — сказала Ганна.

— С детьми, без роздыху.

Она поджала губы, но кивнула. Потом посмотрела на девочку и сказала то, чего я ждал:

— Девятую я не возьму.