Книга Одиночка. Том 5, страница 13 – Дмитрий Лим

Прошло уже три дня из десяти. Время, которое должно было работать на её подготовку, работало против неё, беззвучно отсчитывая секунды в её груди.

Савелий Андреевич Громов. Охотник С-ранга

Барнаульское главное управление «ОГО» встретило его молчанием панельных стен цвета промытой глины и запахом старого линолеума. Никакого сравнения с московской штаб-квартирой — здесь всё дышало провинциальной, но оттого лишь более беспощадной серьёзностью.

Вызов был не на ковёр, а на гранитный пол. Полковник Александров, хороший приятель и человек с лицом, как у замшевой перчатки, набитой гравием, вёл беседу без предисловий. Его голос был ровным, как тон пилы по металлу.

— Твои сделки по новгородским активам покойного брата аннулированы. Всё. Решение принято на уровне наблюдательного совета.

— Серёг, да как такое возмо…

— Юридические основания есть, и они железные, — перебил его «друг». — Ты слишком торопился, Савелий. Слишком много шума. А теперь ещё и этот инцидент с наёмниками — мы его, конечно, формально не видим, но запах уже разносится. Дело, откровенно говоря, дрянь. Тебя не трогают пока только благодаря прошлым заслугам и текущему… состоянию здоровья. Но крыша над твоими операциями дала течь. Ремонтировать её будем мы. Путем демонтажа.

Савелий слушал, глядя в безжалостные, как шлифованные камешки, глаза полковника. Возражать было бессмысленно. Это был не разговор, а озвучивание приговора с отсрочкой исполнения.

Он вышел из здания, ощущая, как за спиной вместо былого авторитета теперь зияет пустота, продуваемая всеми ветрами. Его империя ещё стояла, но несущие конструкции дали трещину.

Не успел он вернуться в дом, как пришлось ехать в другую клинику — частную, но столь же бездушную, как и государственные учреждения. Его тело, и так считавшее себя обиженным, теперь подвергли тотальному аудиту.

После московских пункций и уколов последовал настоящий анатомический террор. Биопсия печени — тупая боль, глубокий удар изнутри, после которого весь день дышать было преступлением против рёбер.

Трахеальная аспирация — унизительное ощущение, будто тебя душат из благих побуждений. Колоноскопия, после которой Савелий твёрдо решил: если ему суждено умереть, то только не с трубкой в таком месте.

Он лежал на очередной койке, слушая, как за дверью совещается консилиум. Шёпот был красноречивее крика.

Потом вошёл главный — человек с видом бухгалтера, подводящего печальные итоги года.

Он не смотрел Савелию в глаза, изучая стопку бумаг. Диагнозы сыпались, как град по жести: запущенный аденомиоз печени, стремительно прогрессирующий спондилоартроз, подозрение на криоглобулинемию, последствия старой контузии, дающие теперь знать о себе кластерными головными болями…

Список был длинным, техничным и абсолютно бесчеловечным. Вывод был прост: Савелий Громов — не жилец. В лучшем случае ему отводился год относительно сносного существования, потом — стремительная инвалидизация и мучительный конец. Лечение предлагалось паллиативное, то есть призванное не спасти, а чуть подсластить пилюлю, которая в его случае была размером с бильярдный шар.

Выйдя из больницы, Савелий не чувствовал ни страха, ни ярости. Он чувствовал абсурд.

Его, Короля Севера, того, кто только что обрёл вкус к новой охоте, только что осознал в племяннике достойного противника, система списывала со счетов, как сломанный инструмент.