Книга Проклятый Врач. Том II, страница 47 – Дмитрий Лим

— Александр Сергеевич… — прохрипел он, и в его голосе, за тридцать лет работы не знавшем паники, теперь звенел откровенный ужас. — У вас перелом. Вы упали. Нам нужно…

Я не собирался отключаться. Боль была такой, словно в берцовую кость залили расплавленный алюминий, а потом взялись дорабатывать напильником. Мозгу отчаянно хотелось покинуть черепную коробку и отправиться в отпуск куда‑нибудь на Багамы. Но я хирург. А хирурги не падают в обморок над пациентом — это дурной тон.

— Не трогать! — заорал я, хватая ртом воздух. Голос сорвался, стал сиплым, скрежещущим, как несмазанная телега, но в операционной его услышали все. Даже аппараты ИВЛ, казалось, на секунду умолкли. — Продолжать!

Лёха замер с поднятыми руками, словно манекен на распродаже. Аркадий Петрович побледнел до цвета свежего хирургического халата.

— Ким, ты сломал ногу! Тебе нужно выйти! — Лиза стояла с другой стороны стола. В её глазах плескались ужас и дикая, отчаянная злость. Она смотрела на меня так, будто готова была ударить скальпелем по затылку, лишь бы вырубить и спасти. — Саша, слышишь меня? Уходи!

— Я никуда не уйду, — прорычал я, чувствуя, как пульсирующая агония в правой ноге сливается с тупой, ноющей болью перетруженного позвоночника. — Если я попытаюсь встать, я снова упаду. Если вы меня потащите, дёрнете стол. У нас вскрыта брюшная полость. Мы на этапе сосудистой реконструкции. Любое лишнее движение — и я порву ей аорту. Поняли? Никакой эвакуации!

Я лежал на животе маленькой Алисы. Правая нога, неестественно вывернутая, пылала огнём. Система в голове сходила с ума, выбрасывая одно за другим красные сообщения, одно страшнее другого. Но я не мог обращать на них внимания. Потому что прямо перед моим лицом из разорванного участка печени бил фонтан крови — это лопнула крупная печёночная артерия, главная магистраль, снабжавшая кровью огромный орган, который мы только что пытались разделить. Падение создало критическое натяжение тканей, и сосуд не выдержал.

Кровь была повсюду: тёмная, алая, пульсирующая. Она заливала операционное поле, перчатки, стекала по простыне. Артериальное давление девочки на мониторах падало стремительно, словно карточный домик под порывом ветра.

— Давление падает! Шок! — заорал Аркадий Петрович, его руки замелькали над краниками инфузоматов. — Мы теряем её, Ким!

Думать о переломе было некогда. Традиционные методы здесь не работали. Наложить зажим не получалось: я не видел корня артерии — она уходила вглубь, под крючки, которые Лёха держал так неуверенно, что хотелось его уволить. Убрать ретрактор — значит потерять доступ к полю. Выход оставался только один. Тот, о котором в учебниках по сосудистой хирургии пишут как о методе, к которому прибегают лишь в самом отчаянном положении.

Моя левая рука. Мёртвая, каменная, нечувствительная к боли и усталости, весившая, казалось, килограммов десять. Идеальный пресс, идеальный жгут.

— Лёха, убери правый крючок на миллиметр, — скомандовал я, наваливаясь левым локтем на край стола, чтобы дотянуться. — Не дыши. Просто держи.

— Саша, у тебя из носа идёт кровь! — пискнул Лёха, но крючок сдвинул, хотя его трясло, как в лихорадке.

Я сунул левую руку в кровавую лужу. Пальцы, толстые, негнущиеся, похожие на окаменевшие сосиски, нащупали пульсирующий сосуд. Ага. Вот он. Крупный, скользкий, бьющийся, как загнанное сердце. Я сжал пальцы, сдавив артерию намертво, словно клещами компрессора. Кровотечение мгновенно остановилось. Моя каменная рука оказалась идеальным живым жгутом — она не уставала, не расслаблялась и не сдавала позиций.