Книга Проклятый Врач. Том II, страница 28 – Дмитрий Лим

— Девочка моя! — воскликнула она, бросаясь к Свете, стоявшей у сестринского поста с лотком таблеток. — Как я рада тебя видеть! Вспомни, мы же с тобой в детстве собирали ромашки на лугу! Ты была такой светлой, такой чистой!

Света испуганно моргала, прижимая лоток к груди. Её глаза стали размером с блюдца.

— Маргарита Павловна, вы меня с кем‑то путаете… Я из Воронежа, и мы раньше не…

— Тише, тише, солнце моё! — Маргарита обняла её, едва не раздавив пластиковые стаканчики. — Я помню, я всё помню! Как мы пекли пирожки с вишней! Твои золотые руки! Я никогда не забуду!

По спине у меня пробежал холодок. И дело было не в том, что эта суровая дама вдруг вспомнила о человечности. Дело было в деталях. Пирожки с вишней. Золотые руки. Это были дословные фразы, которые Света повторяла каждый день, рассказывая всем о своей бабушке из Воронежа. А у Маргариты Павловны была аллергия на вишню — я сам видел это в её медицинской карте.

Это не были воспоминания. Это было копирование. Плагиат чужой памяти.

— Лиза, — тихо позвал я, — посмотри на их глаза.

Лиза присмотрелась к Маргарите. Зрачки женщины были расширены до предела, занимая почти всю радужку. А в глубине этих зрачков мелькало что‑то странное — тёмная, едва уловимая пульсация, словно кто‑то капнул чёрной туши в воду, и она медленно расходилась кругами.

— Что с ними? — Лиза поёжилась. — Они ведут себя так, будто съели ведро антидепрессантов.

— Хуже. Их память переписывают, — я развернул кресло к сестринскому посту. — Света! Иди сюда!

Света выскользнула из объятий безумной пациентки и подбежала ко мне. Она была бледной, напуганной, но, как всегда, собранной.

— Александр Сергеевич! Я вам тут бульон оставила, он в микроволновке… И пирожок с капустой, он у меня получился особенно тонкий…

— Света, стой, — я взял её за запястье. — Слушай внимательно. Ты сегодня делала ингаляции в VIP‑коридоре?

Она кивнула, машинально поправляя мне воротник халата.

— Да, по расписанию. Семён Исакович просил ромашку, а Маргарите Павловне назначили эвкалипт. А что?

— А то, что они сейчас вспоминают твоё детство вместо своего. И пахнет от них не ромашкой, — я втянул воздух. Из вентиляционной решётки над постом тянулся едва уловимый сладковатый, приторный запах — как жжёный сахар, смешанный с пылью. — Лиза, закрой вентиляцию. В этой палате. Прямо сейчас.

— Что?

— Закрой! Заткни чем угодно!

Лиза не стала спорить. Она схватила со стола пачку стерильных салфеток, запихала их в решётку и придавила тяжёлой кружкой.

Тем временем я подкатил к Семёну Исаковичу, который всё ещё пел, уронив гитару на пол. Его глаза были стеклянными, на губах застыла идиотская улыбка.

— Семён Исакович, — громко сказал я, — как вас зовут? Кто вы?

— Я? — он посмотрел на меня, как на старого друга. — Я Сёма. Я добрый парень. Я никогда никого не обманывал. Я помогал бабушке доить корову, а деду — чинить трактор. Я не брал взяток, Ким. Честно! Я всегда жил честно!

Проклятье. Вот оно. Перепись памяти. Проклятая пыль, которую я видел в лаборатории, не просто вызывала эйфорию. Она вытаскивала наружу самые светлые, самые желанные фантазии человека — те, о которых он тайно мечтает в три часа ночи, — и превращала их в реальность, стирая прошлое.

Семён Исакович никогда не видел трактора, кроме как на выставке в «Крокус‑Экспо». А его бабушка умерла, когда ему было три года, оставив ему в наследство лишь счёт в швейцарском банке и привычку смотреть на всех свысока. Но сейчас он искренне верил, что был праведным пастухом.