Книга Рыбачка и корморан, страница 46 – Лиора Бараш

* * *

К тому времени, как Ли-Мин и Сиань открыли глаза, все разошлись. Сквозь распахнутую дверь туда-сюда через порог расхаживали куры, но от соседского столпотворения не осталось и следа. Дом наполняла удушливая тишина, тишина смерти, свидетельствующая о конце, об опустении, о том, что не осталось ничего. Ли-Мин как будто слышала, как кричит тишина. Слышала ее победный клич, ее издевку. Оставшаяся на полу грязь заставила Ли-Мин осознать горькую правду, свою новую реальность. Она могла убрать с пола пыль и грязь – но не могла смести, счистить, стереть эту новую жизнь.

На похоронах Сина она чувствовала себя странно и противоречиво. По традиции Ли-Мин приготовила для него порцию риса и небольшой узелок с одеждой – то, что потребуется мужу в ином мире. Для Ли-Мин весь этот обряд означал, что она приняла разлуку с любимым, что смирилась с его смертью и даже согласилась впустить эту катастрофу в свой дом. Но ей ненавистно было каждое мгновение церемонии. Она злилась на богов, решивших отнять у нее то, что было ей так дорого. И в то же время после того, как они показали ей свое могущество, Ли-Мин вновь начала их побаиваться.

Ей никак не удавалось понять, отчего боги, которые были к ней всегда так милостивы, которые исполняли ее мечты и заветные желания, которые принесли в ее жизнь замечательного Сина и прелестную Сиань, теперь вдруг отвернулись от нее, нанесли ей коварный удар и разбили ее мир вдребезги. Всю свою жизнь Ли-Мин меняла отношение к богам: сперва боялась их, как тому ее учили в детстве, потом пыталась задобрить их скромным поведением, простотой жизни и усердным трудом. Она была предана своему мужу и семье. Никогда не просила для себя того, что видела в соседских домах. В глубине души Ли-Мин сознавала, что иной раз действительно совершала непростительные вещи: восставала против воли богов или дразнила их своими устремлениями. Но ей претила деревенская безграмотность, претила ограниченность и полное отсутствие любознательности у селян, ей ненавистна была вся горемычность их существования, когда и они с мужем, и соседи вынуждены были с утра до ночи работать, не видя ничего иного. Она осмелилась избавить свою дочь от этой беспросветной жизни, препроводив ее в другой, красочный мир, который был чуждым для Ли-Мин и который боги, увы, отвели не для нее.

Ли-Мин ничего не могла с собой поделать, внутри нее медленно вскипала ярость против богов. И тут же охватывал страх. Однако этот клокочущий гнев имел как будто собственный разум и не желал прислушиваться к ней, забавляясь с Ли-Мин, как с безвольной игрушкой. Эта затаенная ярость была полна презрения к богам, решившим наказать ее прекрасного, великодушного Сина, этого доброго и милого Сина, который никому в мире не сделал ничего плохого. В ней бурлил гнев к богам, которые решили навредить Сину в тот момент, когда он был особенно уязвим – ночью, на реке, когда все страхи, дотоле сдерживаемые внутри, вырывались наружу и лишали его сил. Если бы эти боги осмелились выступить против Сина, когда он был крепок и дюж, он с легкостью дал бы им отпор, защищая свою семью.

Так что боги на самом деле своим поступком проявили слабость, заключила Ли-Мин, и их действия говорили, что им чужда справедливость. Боги, которые всегда требовали к себе уважения и почитания, которые не позволяли ей чем-то похваляться и заставляли забывать о себе, – эти боги теперь разоблачили свою чудовищную, всепожирающую сущность.