Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 61 – Халлгримур Хельгасон

Тут преподобный Ауртни не нашелся что ответить. Без панталон? Он такого никогда не слыхал! Строгим взглядом уставился он на Гвюдварда, так что от его молчания бороденка сислюманна начала легонько подрагивать. На него уставилось двадцать глаз – десять косых взглядов, которые буквально скосили его, а его вина была всего лишь в том, что Современность решила обосноваться в его городке, а не у них. Ему, мол, привалило счастье, вот пусть он и расхлебывает все, чем оно его завалило: сам живет во всей этой грязи, сальности и разнузданности. А мы, мол, не хотим заводить такую дурацкую шарманку посредством телеграфа-телефона.

Лишь один член правления выделялся из толпы: свою бабочку он забыл дома, а сам частенько противоречил остальным – некий Берг Паульссон с острова Хнисей.

— Знаете, по-моему, сислюманн совсем не желает, чтоб у него была возможность телефонировать пастору Ауртни!

Засим последовали смешки, а потом Сегюльфьордский пастор произнес:

— Так ведь он понимает: если у нас появится телефон, то мне с ним разговаривать будет уже не о чем!

Преподобному Ауртни нечасто удавалось вызывать смех – а сейчас весь стол хохотал, и на том заседание закончилось, ибо исландцы так хорошо воспитаны своей литературой, что знают: каждую главу надо всегда заканчивать на самой остроумной фразе. После этого добавить становится уже нечего. Этим приемом постоянно пользовались острословы, если дискуссия им не нравилась: так им удавалось положить ей конец эффектной строкой-победительницей. Правда, сейчас наш пастор сплоховал: прекращать заседание он вовсе не собирался, но его бросило в жар, а изо рта посыпались колкости. Его так и подмывало тотчас уехать домой – но заседания правления сислы обычно заканчивались застольями, а любовь к горячительным напиткам у пастора пока еще пересиливала и гордость, и разум.

Однако та горлопанская ночь не прошла впустую: на середине бутылки пастору удалось убедить сислюманна Гвюдварда, что ему просто необходимо посетить Сегюльфьорд и собственными глазами полюбоваться на него во всей красе.

Как и прежде, Вигдис не обрадовали ночные похождения супруга – и в этот раз она не смолчала. Ауртни заявился домой лишь к полудню – причем в дом ее брата и его жены, то есть перед лицом ее родственников! Тогда она проглотила эту горечь – но при первой возможности изрыгнула ее ему в лицо; это произошло уже на корабельной палубе, пока дети были под присмотром в каюте и у супругов появилось время побыть вместе по дороге из Эйрарфьорда на борту каботажного парохода «Веста».

— Я больше с этим мириться не намерена. Тем более на виду у всех. Стоит тебе хоть рюмку пропустить – и ты вечно оказываешься в койке у какой-нибудь кобылюхи в городе. Я такое терпеть не стану, ты не можешь…

Тут мадама разрыдалась, поспешно вытащила носовой платок и уткнулась в него.

— Я… с меня довольно… – говорила она в платок.

— Но, милая, ради бога, какая койка? Какая кобыла? Ты… ты думаешь, я по женщинам шляюсь? У меня же сан!

— А ты дома не ночуешь. Ночей пятнадцать в году ты не приходишь домой. И ты даже не представляешь, чтó я о тебе выслушиваю.

— Милая, не надо слушать, о чем шепчутся змеи и клеветники.

— А почему ты тогда дома не ночуешь?

— Я… это… не хочу к тебе в жилище Бахуса приводить.