Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 219 – Халлгримур Хельгасон

— Но я же тебе на сегодня отгул дал? – удивился норвежец на своем диалекте, с неповторимым эггесбёйским выговором.

— Да, но… я же не знал, что селедка придет.

— И ты туда в такой одежде собираешься?

— Ну, я… я на свадьбе был. Со свадьбы иду.

— Ну-ну? Надеюсь, не со своей собственной! – Эвигер засмеялся легким смехом.

— Нет, что вы! – засмеялся Гест в ответ; никогда ему не бывало так погано на душе.

О чем он думал, черт побери! Он настолько раболепствовал, настолько сам себя не уважал, что был готов пожертвовать собственной свадьбой ради своего работодателя, великого человека, этого норвежского Наполеона, чтоб не заставлять его ждать какую-то пару минут, если тому, возможно, понадобилось добраться до своей фабрики? Другими словами, Гест был готов отречься от самого себя, от своей жизни и судьбы, и все лишь ради одной паршивой минуты в жизни другого человека! Ну и дрянь же он!

Соврав Оскару, он немедленно пожалел об этом и бросил этому большому человеку короткое «Обожди-ка» – прямо так и сказал: «Обожди-ка», будто он, мальчик на побегушках, имеет право приказывать начальнику! – и помчался по проулку между Факторским домом и складом Товарищества «Крона», но на углу склада остановился как вкопанный.

Он увидел вдали, как преподобный Ауртни вышел из церкви на крыльцо и огляделся вокруг. Гест стал колебаться, но обратно не побежал, а оглянулся через плечо и посмотрел в проулок: Оскар ушел своей дорогой. Он рассердился на Геста за то, что тот так внезапно покинул его? Да еще посмел ему указывать? Значит, его карьера у Эвигеров кончена? И его потеря оказалась двойной: и работа, и невеста? Невеста сейчас, наверно, сидит на передней скамье в церкви, вся зареванная, а скоро к ней подойдут и родители, с их медлительной холодной участливостью. А как она выйдет из церкви, незамужняя? Не выйдет она оттуда, ей дороги нет. Для женщины в свадебном платье есть только один способ выйти из церкви: со спутником жизни под руку.

Гест понял, что ему надо назад, надо немедленно вернуться в церковь. Но, как он ни пытался, ноги его не слушались, все дело было в ногах, это они забрали у него власть и отказались повиноваться. Какую бы глубокую мысль человек ни порождал, до ног она не спускалась. Вот в них-то и была настоящая глубина, истинная воля, реальная власть. Без них голова и сердце были словно государство и церковь без армии.

И сейчас, четыре года спустя, он все еще думал, почему же он не вернулся назад. Из-за стыда? Из-за Эвигера? Из-за неумения любить? Или из-за того, что непоправимое все равно уже произошло? Разбитую свадьбу обратно не склеишь. Что случилось – то случилось. Последний аргумент намекал на то, что все вышло случайно. Он не сбежал опрометью, а просто поступил опрометчиво. Но, видимо, самое правдоподобное объяснение было – что ноги не умеют врать. Ноги не соврут. Они унесли его оттуда. Не захотели, чтоб их связывали этими узами.

Малла лишь покачала головой, а потом полмесяца молчала. Невеста столько же времени плакала. Это были отчаянные рыдания – и так отчаянно близко, всего лишь через проход. Постель, полная слез. А над ними большеглазая трехлетняя дочурка:

— Мамоська, не пьясь! Пасиму пьясесь? Не нада пьякать, мамоська!

Одно лето спустя он встретил ее на тропке через тун, белокосынчатую в солнцеветреный день. Она толкнула его в грудь двумя ручками и проревела: