Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 216 – Халлгримур Хельгасон

Тогда он откладывал сигару, снимал пиджак, вешал на спинку стула, сбрасывал туфли, ронял подтяжки, но ничего другого с себя не снимал. Ни возвращение в дом, ни переодевание в пижаму не имело смысла. Он стал как его брат Йостейн: ночевал в конторе на кушетке. Но не из-за пьянства, у него была другая мания – цифры. Числа, которые все росли и росли. Бочки у Затона – и тонны. Селедка и соль, женщины и мужчины. Часы и смены. Кроны и kroner^[133]. Ведь суда могли вернуться из моря когда угодно, а он не доверял запись уловов никому, кроме себя самого. Ему все было мало. Никогда еще за свой рыбацкий долгий век он не жил так напряженно, как в эти летние сезоны, не трудился так радостно, его старое обшитое досками сердце ходило как язык колокола, отбивая каждый час и каждые полчаса:

«Бум!»

Никогда не переставали дымиться принадлежащие ему три дымохода, никогда не переставала куриться сигара – кроме как ночью перед самым рассветом.

И вот Сёдаль засыпает у себя на кушетке, усталый, счастливый, на селедке нажившийся. Выдыхает в усы, храпит в подбородок, и его живописное выпуклое пузико напоминает гору бочек за окном.

Сёдаль засыпает – как и его прототип Сёбстад в скрипящей досками конторе в городе Сигюльфьорд летом 1914 года.

И засольщикам тоже все было мало, и они не щадили своих пальцев, спин и своего крепкого разума, который после восьмивековых рабских оков батрачества стал так же вынослив, как мускулы. И все это в надежде на заработок, на то, чтоб чуть-чуть подняться вверх по общественной лестнице – но также и ради радости: это был не унылый каторжный труд, здесь за работой царило веселье прямо-таки всенародное. Но для людей не из фьорда объяснить это настроение было невозможно. Они его не понимали, пока сами не окунались в рыбью слизь.

Это была не просто работа, а образ жизни.

Поутру раздавались гудки больших и малых судов, плывущих к пристани с набитым брюхом, сидящих в воде по самые ноздри, и это была музыка труда, язык экономики. У каждого сельдепромышленника гудки были свои: два коротких, один длинный, или один длинный, два коротких, или три коротких без длинных. Девушки настраивали свои уши по этим будильникам и, заслышав гудок своего промышленника, тотчас выбегали на улицу. И там они стояли у столов и у ящиков для переметов с наживкой, пока не обрабатывали весь улов: весь день и всю ночь, а иногда еще и на следующий день – без перерыва.

Рекорд поставила Хюгльюва Халльдоурсдоттир: семьдесят два часа на наживке, с вечера среды до вечера субботы, на одной и той же площадке, не отлучаясь домой, не делая перерыв на обед, не отходя по нужде. Правда, она семь раз освободила мочевой пузырь, дав его содержимому вылиться «на низ», при этом широко расставив ноги под юбкой, чтоб не замочить новые сапоги.

— Проклятая баба, что ли, трусов не носит? – любопытствовали остряки.

— Она, что ли, в рассол нужду справляет, и к немчуре селедка поедет с душком? – спрашивали другие остряки.

А мальчишки-селедочники сложили стишок, который был неказист и тем не менее разлетелся во всем засолочным площадкам:

За эти трое суток Хюгльюва засолила сто семьдесят три бочки, что обеспечило ей зарплату в 130 крон. В одно лето она запасла на зиму 1200 крон, и все эти деньги принадлежали только ей, она больше не зависела от Кристмюнда из Лощины. Ловкие «лаццароны» дважды пытались ограбить ее, но она знала, как с ними бороться. Поговаривали, что она обладает десятью тысячами крон, которые держит в бочке, стоящей в кладовой у братьев Эвигеров, но это была просто-напросто байка, возникшая, разумеется, под влиянием легенды о бочке с мелочью у Эйрика Х. Б., – которая, напротив, была чистейшей правдой.