Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 175 – Халлгримур Хельгасон

Царица моря – она царица и есть: серебряный рыбий народец всегда плавал по морским глубям без вожака, сказочно-красивый и прихотливый, словно история человечества в убыстренной перемотке. Теперешняя кормилица народа целые века проводила в кармических скитаниях по морям, и вместе с ее движением двигались и показатели благосостояния. Разбогатеют ли страны на берегах Атлантического океана, зависело прежде всего от селедки. Скандинавские народы производили ее название от слова «síli» – «рыбешка», а другие народы звали ее «херринг», от слова «her» – «полчище», но в обоих случаях толпа из тысяч существ обозначалось словом в единственном числе. Сельдь – это как сель: короткое слово, обозначающее сложное множество. Селедка долго обитала в Балтийском море и дала викингам возможность обогатиться, затем перекочевала к берегам Нидерландов и сделала Голландию мировой державой, в которой взросли Рубенс и Рембрандт. («Амстердам стоит на костях сельдей».) Затем она переместилась в Шотландию и прикоснулась к местному населению своей волшебной палочкой; а в благодарность за это шотландцы дали миру паровой двигатель. Куда бы селедка ни приходила – везде создавала море возможностей и благосостояние. А сейчас настал черед подняться для Исландии и Норвегии – двух самых бедных земель, перед которыми наконец забрезжила надежда на лучшее. Одна из этих стран только что обрела независимость, а вторая вот-вот должна была обрести^[112]. Или царица улетела за море, на запад?

Рыбы – это птицы моря.

С незапамятных времен все сущее делилось на небо и море. А суша образовалась позже, и обитали на ней всякие другие, более непрезентабельные формы жизни, прочно привязанные к земле, покорные закону тяготения. Там жили люди и повиновались этому строгому порядку. А два других мира были отражением друг друга – светлые просторные залы, где свободно летали существа разных видов на крыльях разной длины: пикша на маленьких, орел на больших.

Так что у большинства видов рыб были небесные сестры. Чайки были небесной треской, ворон – тамошней зубаткой, сокол – акулой, кайра – морской щукой, а карп был тупиком, а баклан был скатом. А морские ежи были икрой с древних планет, медузы – бывшими облаками, а морские звезды – старыми упавшими небесными звездами. Бывали рыбы, умеющие летать в несоленом воздухе, и птицы, нырявшие в холодное море за пищей: они махали расправленными крыльями в зеленых глубинах и всплывали, держа в клюве трепыхающуюся рыбку.

Бывали птицы с плавательными перепонками и рыбы с дыхалом.

Потом единственным существом, принадлежащим всем трем мирам одновременно – и морю, и суше, и воздуху, – стал пингвин. Эта бывшая птица теперь была прямоходящей и ступала по земле, но за пищей ныряла в море, где величаво парила на крыльях в толще воды, как ее обязывало происхождение.

Между человеком и Богом были небо и море. Эти два пространства, одно видное, другое сокрытое, были на самом деле схожи. И в них обоих человек мечтал царить. Через какое-то время ему удалось начать ползать по поверхности океана, а несколько лет назад пришла новость: на западе за морем братья-умельцы смастерили крылья, чтоб подняться в небо. Но что в воздухе, что в воде люди по-прежнему были чужаками.

Гест порой задумывался, особенно во время своих первых сельделовных рейсов, когда изблевывал все свои обеды, не потребуется ли человеку еще тысячелетий эдак семь, чтоб привыкнуть к морю, и правильно ли вообще, что люди в поисках пропитания заходят так далеко за пределы привычной среды. Во время одного из рейсов человек по чистому невезению свалился за борт. И весь экипаж смотрел, как он цепенеет от холода, а потом тонет в воде, словно предмет, которому там вовсе не место. Каждый выход в море был полетом в космос.