Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 116 – Халлгримур Хельгасон

— Это тайник, – пояснила она после с такой милой усмешкой, от которой он едва вновь не потерял сознание.

— Твой тайник?

— Да.

Сейчас к обворожительной улыбке прибавилось шаловливое выражение лица, и на упругих щеках показались ямочки. Ни одна девушка в Исландии до сих пор не являла миру подобной красоты, его сердце заулыбалось, она была каплей самого драгоценного в мире напитка, который ему захотелось вылакать в один покалеченный присест. Что он и попытался сделать. Их лица слились, мысли спутались в одну: не слишком ли это легко? Для нее это так привычно? Он и впрямь одиннадцатый любовник Анны? Она их всех сюда водила?

А она, в свою очередь, думала: от него и рыбой воняет по-другому, чем от Торстейна, припахивает сыростью – это запах бадстовы. Может, мне стоило и дальше держаться за того норвежца? Но этот мне письма писал, и все говорят, что он парень славный, правда, почти нищий, и ничего из него, разумеется, не выйдет, исландец и все тут. А Торстейн говорил, что у него на острове есть дядюшка, который ему наследство оставит, блестящие мечты, заграница. А потом он этими двумя ударами отправил Геста в нокаут, и тут она открыла в себе новую сторону: ее больше пленял побитый, чем побивший. Но исход решило то, как при взгляде на эту ее новую сторону сбрендил норвежец: он стал отчаянно пытаться сбросить ее в море. От ее кофты он почти оторвал правый рукав.

Но вот наши герои перестали думать и вынырнули из поцелуя – ему эти ласки стоили крови и боли, он поморщился, схватился за щеку и приложил к губе платок.

— Неужели так больно было? – спросила она, а в глазах был смех.

— Не-а… просто до сих пор чуть-чуть побаливает, – рассмеялся он.

— Я вкус крови почувствовала, – она прищурилась. – Давай-ка, приляг, а я тебя осмотрю.

Ах, мечта! Он лег на спину, а она сняла с его губы платок, мокрый от крови и слюны, потянулась за тряпицей, та была чистой, но пыльной, и она быстро отряхнула ее и лишь после этого приложила к его нижней губе. Он попытался разговаривать сквозь ткань.

— А ты… ты же с этим… ты с ним была?

— Немножечко…

Геста такой ответ устроил: в конце концов, неважно, в чьих руках побывала тысяча крон, если сейчас она перекочевала в твой собственный карман. Он, в общем, ничего не знал об этой девушке, кроме того, что она с востока страны. Даже не знал, кто ее отец. А ведь она была не немая. Они какое-то время смотрели друг другу в глаза.

— Анна… – произнес он совершенно безучастным тоном.

— Гест… – проговорила она полусмеясь.

— Ты знаешь, как меня зовут?

— Я же тебя так часто видела. Элисон. Это же что-то норвежское?

— Нет, это просто они меня стали так называть: не могли выговорить «Эйливссон». А я сын Эйлива.

— Эйлейвссон? – переспросила она, сняв с его губ тряпицу, чтоб ему удобнее было говорить.

— Нет, Эйливссон. Хотя «Эйлейвссон» было бы лучше. А то странно как-то звучит.

— Нет-нет, Эйлив – красивое имя. Означает «Вечный». А где он?

— Он… где-то в вечности. Его тело так и не нашли. Он в море на акулу ходил и занимался… всяким таким старинным.

— А вдруг он жив?

— В смысле?

— Тела-то не нашли…

— Нет, там корабль вообще в щепки разбился. Там никто не мог выжить. Это вон там произошло, у Сегюльнесских скал, а они такие: натолкнешься – жив не будешь. А ты? Ты-то чья дочь?