Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 115 – Халлгримур Хельгасон

— Одиннадцатым у Анны будешь!

Они заметили толпу на Кровавом туне, не сводящую взглядов с церкви – оттуда доносился шум драки, чего доброго, там уже и стекла бить начали, а народищу-то сколько! – а потом обошли двух овец, принадлежащих Вальди Сапожнику и привязанных к столбу, и трех спящих собак чуть поодаль, в сторону площадки Сёдаля, где было потише. Двое вышли из пивной в старом сарае для сушки рыбы к югу от той площадки, раскинули руки, радостно и бурозубо улыбаясь, и окликнули Геста на малопонятном западнонорвежском:

— Ну и красавица же у тебя!

— Даем за нее десять бочек! Десять полных сельдебочек за такую красотищу! Десять бочек!

А наши герои продолжили свой путь и вошли на площадку Сёдаля, где в тот момент пышным цветом расцветали одновременно три разных сеанса «поласкушек и потрахушек» на почтительном расстоянии друг от друга, среди бочек и повозок, а трио норвежцев сидело посреди площадки над бутылкой, бездонной, как море, и пело:

— …Og den saganatt som senker / senker drømme på vår jord^[74].

На краю причала фарерцы, как показалось Гесту, прекратили свой танец или сделали перерыв – помочиться.

Она ввела его в барак Сёдаля – темный, просоленный мирок, а дальше направо, вверх по лестнице. Значит, она не в Блауфельдовом бараке живет? На четырнадцатой ступеньке сидел распотевший парень, а на нем страстная дева – спиной к вошедшим. Парочка была полностью одетой, но вовсю отдавалась пороку, они лишь чуть замедлили свою возню на время, пока Анна и Гест лезли мимо них по лестнице, – да и во что же превратилось это место, этот приполярный поселок акулятников? В парадиз для парочек? Фьорд любви? Оазис свободы? Или попросту в заповедник проходимцев? Ад, где насилуют? Планету проституции?

Сеглоу не мог решить, чем ему стать, поэтому и был этим всем – и даже больше.

«Я у нее действительно одиннадцатый по счету любовник?» – думал Гест, следуя за ней, полусогнувшись, с разбитым лицом (зубы с левой стороны до сих пор звенели от боли, а из губы, продолжающей пухнуть, сочилась кровь), под кровлю Сёдаля, где скупо отмеренный дневной свет сочился сквозь дырки от гвоздей в листах железа – этой норвежской новинке, которую называли «волнистой жестью», – а затем на несколько ступенек вниз, в темный укромный уголок, где Анна отворила низенькую дверь. Гест посильнее нагнулся, – а потом она закрыла за ними обоими.

Здесь в стене было крошечное оконце, свет из которого падал на квадратное ложе, застеленное покрывалом буроватого цвета, а вокруг стояла разломанная мебель, столы и стулья друг на друге – прошлогодние и позапрошлогодние нокауты. Он вытянул свою намятую шею в окно – и у него дух захватило от вида. Он никогда не взбирался так высоко в помещении. Кажется, это называется «третий этаж». Он видел с высоты всю Косу, крыши и толпы – до самого горного склона над Возвышенным, где тут и там виднелись парочки, но также и пасторские коровы, а еще и поющие компании, а чуть ближе открывался вид на чудовищное количество народу перед церковью.

— Сейчас, что ли, служба идет? – спросил он окно, себя и ее.

— А? – переспросила она, но он не ответил, повернулся и улыбнулся своей челюстью-болестью и раздвоенной губой.

Она села на постель и пригласила его сесть рядом. Он вдохнул запах сырости и разбитой мебели – то был запах застывшей древесной смолы, этой густой крови стульев, и отсыревшей древесины, а затем опустился рядом с ней и спросил, живет ли она здесь, – но она ответила: «Нет, здесь никто не живет».