Книга Красный гаолян, страница 197 – Мо Янь

— Да-да-да, – ответил Чэн.

Горячая кровь побежала от груди на живот.

— А Соленый есть?

— Не знаю… нет…

Коричневая шапка влепил ему звонкую пощечину.

— Ну-ка говори, есть Соленый или нет?

— Есть, господин генерал. – Он снова обиженно всхлипывал. – Господин генерал, у нас в каждой семье есть соленья!

— Мать твою, что ж ты дураком прикидываешься? Я спрашиваю, есть ли здесь человек по прозвищу Соленый. – Коричневая шапка разошелся не на шутку, хлестая его по лицу. – Хитрая сволочь, отвечай, есть ли в деревне человек по прозвищу Соленый?

— Да… то есть нет… да… нет… господин генерал, не бейте меня… не бейте, господин генерал… – пролепетал Рябой Чэн. От ударов у него начала кружиться голова.

Японец что-то сказал. Коричневая шапка сдернул с себя головной убор, поклонился в пояс, а потом повернулся к Чэну, и улыбка тут же сползла с его лица. Он толкнул Чэна и сердито буркнул:

— Показывай дорогу! Найди всех, кто плетет соломенные сандалии!

Рябой Чэн, памятуя о корзине и лопате, оставшихся на насыпи, помимо воли обернулся, но тут же по его щеке едва не полоснул блестящий штык. Он понял, что жизнь дороже корзины для навоза и лопаты, и больше не поворачивал головы, а пошел в сторону деревни на подгибающихся ногах. За ним шли несколько десятков японцев, под подошвами меховых сапог скрипела заиндевелая трава. Из-за угла стены опасливо лаяли серые собаки. Небо постепенно светлело, половина солнца давила на серо-коричневую землю. Плач младенцев резко контрастировал с охваченной тишиной деревней, в которой затаился страх. Слаженные шаги японских солдат напоминали ритмичную барабанную дробь, сотрясали барабанные перепонки и отдавались в грудной клетке. Рана на груди горела, содержимое штанов стало липким и холодным. Чэн подумал, что он ужасно невезучий остальные перестали собирать собачье дерьмо, а он, как назло, пошел, и вот ему досталась такая дерьмовая доля. Чэна обижало, что японцы не оценили его покорности. Надо побыстрее привести их к местным мастерам, плетущим соломенные сандалии. А кто из них Соленый, тому не поздоровится. Рябой Чэн увидел вдалеке ворота своего дома, в промоинах на кровле, оставшихся после летних ливней, проросло несколько пучков белой травы, над трубой поднимался столб синего дыма. Никогда еще Рябой Чэн не испытывал такой сильной привязанности к родному дому. Когда все закончится, он сразу же вернется туда, наденет чистые штаны и велит жене присыпать известью рану на груди, а не то кровь уже скоро вытечет до последней капли. Перед глазами летали зеленые мушки, ноги стали ватными, к горлу подступала тошнота. Никогда еще Рябой Чэн, известный на весь дунбэйский Гаоми своей игрой на соне, не находился в столь затруднительном положении. Ноги подкашивались, в глазах плескались два озерца ледяных слез. Он подумал о своей красавице-жене: сначала она была недовольна тем, что вышла за парня с лицом, изрытом оспой, но потом ей пришлось смириться – как говорится, курица следует за петухом, а сука – за кобелем.

Ранним утром за деревней раздался выстрел, разбудивший мою вторую бабушку, которая во сне дралась с бабушкой. Она села, чувствуя, как сильно колотится сердце, и долго не могла понять: что-то случилось там, за околицей, или же ей все приснилось. За окном уже пробивались слабые утренние лучи, на оконном стекле размером с ладонь виднелись причудливые морозные узоры. Вторая бабушка почувствовала, что плечи замерзли, слегка повернула голову и посмотрела на свою спящую дочку (мою тетку), посапывающую у нее под боком. Ровное и спокойное дыхание пятилетней девочки уняло страх в сердце второй бабушки. Она подумала, что это, наверное, Лао Гэн выстрелил в какого-нибудь зверя, и сама не знала, насколько же ее догадка близка к истине, – а уж тем более не знала, что, когда она, посидев немного, снова заползет под одеяло, острые штыки японцев будут протыкать неподатливое тело Лао Гэна. Тетка перевернулась, закатилась под грудь второй бабушки, та обняла девочку, ощутив на своей коже теплое дыхание дочери. С тех пор как бабушка выставила Ласку за порог, прошло много лет, за это время дедушку успели обманом вывезти в Цзинаньскую управу и он едва не лишился жизни. Ему удалось спастись, он бежал обратно в родные места, а бабушка к тому моменту уже стала жить у главы «Железного братства» по кличке Черное Око. Хотя в ходе поединка с Черным Оком дедушка и был повержен, однако случившееся вызвало из глубин бабушкиной души ту сильную любовь, которую просто так не уничтожить. Бабушка догнала тогда дедушку, они вместе вернулись в деревню и возобновили торговлю вином. Дедушка убрал оружие и завязал с разбойничьей жизнью, став на несколько лет зажиточным крестьянином. В тот период больше всего хлопот ему доставляла постоянная ревность бабушки и второй бабушки друг к другу. Результатом стало заключение «трехстороннего договора», по которому дедушка десять дней жил у бабушки, потом десять у второй бабушки, и это правило нельзя было нарушать. Дедушка строго придерживался этого условия, поскольку ни одна из двух женщин не была тихоней.