Онлайн книга «Красный гаолян»
|
Отец вспомнил, как дядя Лохань купил эту громадную рыбину, как бабушка своими руками выпотрошила ее и наварила целый котел ухи. От одного только воспоминания о вкусном супе страшно захотелось есть. Он сел и позвал: — Пап, ты не голоден? Пап, я есть хочу. Найди мне что-нибудь поесть, а то умираю с голоду… Дедушка сказал: — Доугуань, пошли, – сказал дедушка, – пошли вслед за мамкой… Отец испугался и пронзительно вскрикнул: — Нет, пап, мамка померла, а мы еще живы, я проголодался, отведи меня поискать что-нибудь съестное. Отец потащил дедушку за руку, но тот бормотал себе под нос: — Куда идти? Куда идти? Отец, таща дедушку за руку, шел, петляя, между гаоляновыми стеблями, словно бы догоняя полную луну, которая висела еще выше и казалась еще холоднее. Рядом с кучей трупов раздался звериный рык. Отец и дедушка тут же обернулись и увидели несколько пар зеленых глаз, похожих на блуждающие огни, и серо-сизые тени, метавшиеся вокруг. Дедушка вытащил пистолет и прицельно выстрелил – вылетело пламя, зеленые глаза потухли, а по гаоляновому полю разнесся предсмертный вой собаки. Дедушка выстрелил подряд семь раз, и несколько раненых псов катались в гаоляне и возле горы трупов. Дедушка расстрелял всю обойму, и те псы, что не пострадали, отбежали на безопасное расстояние и оттуда гневно рычали на дедушку и отца. Последние несколько патронов из дедушкиного маузера пролетели тридцать с лишним шагов и упали. Отец видел, как пули в лунном свете летят, поворачиваясь, так медленно, что руку протяни и схватишь. Маузер утратил свой молодой звонкий голос, теперь казалось, что это кашляет и отхаркивается седовласый старик. Дедушка поднял пистолет, осмотрел, и его лицо приняло скорбно-печальное выражение. — Пап, патроны кончились? – спросил отец. Тех пятисот патронов, что дедушка с отцом привезли из уездного города в кишках козленка, хватило на несколько часов. Точно так же, как человек может внезапно состариться за один день, маузер тоже состарился за один день. Дедушка с грустью ощущал, что оружие все чаще нарушает его волю и настало время проститься. Дедушка вытянул руку, внимательно посмотрел на темный блеск поверхности пистолета в лунном свете, потом разжал пальцы, и маузер тяжело упал на землю. Зеленоглазые псы снова столпились вокруг трупов, сначала они побаивались, и в зеленых глазах плясали искорки страха, но вскоре зеленые огоньки пропали из виду, луна освещала лишь волны на голубовато-серых шкурах, дедушка с отцом слышали, как лязгают пасти и как собаки разрывают тела. — Пап, давай вернемся в деревню, – сказал отец. Дедушка замешкался, но отец потянул за руку, и он пошел следом. Костры в деревне уже по большей части потухли. Между обвалившихся стен рассеивался жар от темно-красной золы, на улицах дул горячий ветер, от которого начинаешь задыхаться, струйки белого и черного дыма переплетались среди обожженных и высохших верхушек деревьев. Древесина, обугливаясь, потрескивала, как бобы во время жарки. Крыши домов, утратив опору, обрушивались, поднимая клубы пыли и пепла до небес. На земляном валу и на улицах в беспорядке валялись трупы. История нашей деревни снова начиналась с чистого листа. Раньше на этом месте была пустошь, поросшая тростником и кустарником, здесь сновали лисы и дикие зайцы. Затем тут появились несколько хижин пастухов, а потом сюда стали стекаться беглые убийцы, бездомные пьянчуги и скрывающиеся от властей игроки, зарабатывающие азартными играми на жизнь… Они понастроили здесь домов, освоили целину и обустроили настоящий рай. Лисы и дикие зайцы покинули родные места, на прощание громко выражая протест. Тогда деревня снова превратилась в развалины, созданное человеком было человеком и разрушено. В нынешнем же своем виде деревня – печальный рай, памятник скорби и радости, возведенный на месте тех развалин. Когда в одна тысяча девятьсот шестидесятом году темный голод[79] накрыл Шаньдун, мне было всего четыре года, но я смутно ощущал, что дунбэйский Гаоми всегда лежал в руинах, а обломки, накопившиеся в душах жителей дунбэйского Гаоми, никогда не пытались убрать, да это и невозможно. |