Книга Тринадцатый шаг, страница 86 – Мо Янь

Учитель физики бросает трусливый взгляд в зеркало, и, точно его по голове огрели дубинкой, перед глазами начинают летать золотые искры, в обоих ушах звучат колокола с барабанами, в одно мгновение все тело пробирает морозец, в одно мгновение вспоминается образ последнего отражения в зеркале: опускается пузо – предзнаменование поноса вследствие крайнего нервного напряжения.

Что увидел в зеркале учитель физики? Мы и без его пояснений знаем это. Мы весьма спокойны на этот счет. Нам кажется, что у сказителя и выходящих из-под языка его героя и героини один и тот же недуг, и недуг этот зовется «много шуму из ничего». Фан Фугуй ведь со всей очевидностью знает, что пожертвовал – к тому же сознательно и добровольно – своим лицом в обмен на лицо Чжан Чицю. Мы также понимаем, что большие глаза краше маленьких; нос со шрамом больше внимания привлекает, чем нос без шрама, – красота всегда проявляется в изъяне. Да и, само собой, от этой смены лица Фан Фугуй с размахом отхватил себе власти. Как гласит поговорка, «жизнь драгоценна», и ты, отбросив уродливую рожу и вылепив себе красивую физиономию, получил драгоценную жизнь; как гласит поговорка, «а любовь в цене выше», и ты, пожертвовав уродливой мордой, получил себе еще право завести знакомство и любовь с женщиной – Брак что новый узор на роскошной парче – Золотой слиток раздобыл ты на дороге – Счастье на счастье – удача на удаче – Градом валятся учителю физики на голову блага, что же ты разыгрываешь патетику? К чему тебе морозец во всем теле? К чему тебе обвисающее пузо? К чему торговаться, если дешево отделался?

Мы теперь можем и сами продолжать плести эту клетку, человек в клетке вяловат, почти засыпает, остатки мелков прилипли к уголкам рта, напоминая те же сочно-зеленые усики. Ты в овальном зеркале увидал новехонькое лицо, напоминающее ободранное от скорлупки вареное куриное яичко, ужас в сердце достигает пределов – Ужас тесно связан с сексом – Это я ли? кто он? и кто я? – Это юное лицо принципиально негармонично смотрится со служащим ему опорой полустарым телом, потому что время года нынче извечно теплое и даже знойное, и герой в любое время довольно легко может обнажить перед нами свою плоть, так что от того, что у учителя физики на прозрачной рубашке с коротким рукавом верхняя пуговица не застегнута, а вторая пуговица от многих дней скитаний надорвалась и обвисла, в овальном зеркале отражается не только без единой морщины, гладкое, светлое, беззаботное, юное, прекрасное лицо, но и практически вся пропитанная серой грязью шея (перед операцией косметолог его мыла, но человек же – вещица, любящая привлекать к себе нечистоты), с выпуклым кадыком, синюшными кровеносными сосудами (точнее, сонными артериями) и поперечными складками. На том прекрасном лице красуются большие глаза с двойными веками, а на носу синюшный шрам, а заодно крупноватый, но все же прелестный рот.

Учитель физики отстраняется от зеркала, он не хочет оставаться в этой тесной комнатке, но и пройти в пещеру к восковой красавице он не может – Хлорпромазин может повергнуть ее в сон, но не способен сдержать разговоры во сне и скрежещущие со скрип-скрипом зубы – Невозможно ему протиснуться и в пещеру к Дацю и Сяоцю – То владение готовящихся своевременно закончить учебу выпускника средней школы высшей ступени и ученика второго класса средней школы низшей ступени, единый государственный экзамен есть вещь священная в своей неприкосновенности. Прорваться на улицу? Бежать в школу? На то храбрости еще не накопилось, а потому он только и может, что бежать на ту кухоньку и там задыхаться. Тот длинный-предлинный бандаж растянулся прямиком до кухни от овального зеркала, только стащила его косметолог, а он уже сложился в белую связующую линию между кухней и спальней. От будто во сне привидевшихся в тот день белого эмалированного подноса, голубого спирта, кажущихся от погружения в голубой спирт мандариново-красными скальпеля, ножниц, клещей, щипцов и заполненного анестетиком шприца следа не осталось. Когда это бывало, чтобы кухня становилась операционной? В доску для разделки мяса воткнуты два больших ножа, в мешке для муки лежит мука, в мешке для риса лежит рис, прикрыта дверца жаровни на угольных брикетах. И только эта кроватная доска вновь дает о себе знать, и скрип-скрип ее опосредуется диалогом во сне, прежде мягкий голос поверх головы сказал тебе: «Не бойся, не бывает коек, которые бы не издавали звуков, не бойся, это ложе выдержало бы вес и двух людей».