Книга Тринадцатый шаг, страница 69 – Мо Янь

Его твердые коготки тянут тебя за мягкие руки, ты не смеешь продолжить движение, тебе в матку словно забрался пушистый острозубый зверек, и только ты сделаешь слишком большой шаг, он изорвет зубами все стенки матки. Кажется, что тебя поднимает на ноги старая обезьяна.

— Не надо надрываться! – Его глаза сверкают голубым, он очень мил. Обезьян продолжает: – Современная наука вполне позволяет развести в разные стороны зачатие и совокупление. Если хочешь – можешь стать матерью, которая потрясет весь мир.

Твоя матка содрогается в страшном ужасе, воет тот зверек.

— Понимаешь ты или нет, божественное дело я сотворил, произведя на свет этот милый новый вид из спермы льва и яйцеклетки тигрицы. Люди славят божественные творения. В городской газете воспевают рождение «лигров», мое творение по телевидению показывают. Очень даже может быть, что ты выносишь и породишь свет нового мира, – говорит он.

— Нет, нет… – твердишь ты, вырываясь из рук смотрителя хищников, – нет, я не буду этим заниматься.

Он снисходительно улыбается. Вы проходите мимо вольеров парнокопытных, за деревянной оградой высится стволом чудесного дерева шея жирафа.

— Всех вас надо умертвить ножиком, что в моих руках! Звучат из окон крики диких тварей… Цветущий город превращается в заброшенные руины, в которых живут одни хищники… – говорит он. – Высший разум не позволяет человеку хранить все в тайне, и когда вы с замначальника управления Ваном предавались любви в тополиной роще, бескомпромиссно уставилась на вас линза фотоаппарата.

Косметолог охает, на время забывая о странном ощущении внутри матки. Она чувствует гнев, который и словами не выразишь, заносит руку, желая, чтобы та обратилась в острые когти, которыми можно расцарапать в кровь морду смотрителя хищников, но руку ее перехватывают цепкие лапки спутника.

— Не серчай, – заявляет он, – со мной у тебя никогда не будет проблем, пойдем сначала посмотрим.

Ты послушно бредешь за ним, словно это дело, предначертанное тебе судьбой, от которой никуда не убежишь.

Ну к чему надо было снова гулять в сумерках на следующий день у тополиной рощи? Тебе думается, что и это тебе предначертано. Речная вода струилась так же мирно, как накануне, вечерняя заря все так же горела огнем.

Неужто я специально поджидала там его?

— Да, ты ждала его, – говорит смотритель хищников. – Вон лебеди, те еще развратные птахи, – заявляет он, указывая на прозрачные, как зеркало, озерные воды перед вами. На водной глади покачиваются несколько белых как яшма птиц, долго держатся они неподвижно, от случайных их движений поднимается слой за слоем с тихим журчанием, напоминающим треск битого стекла, мелкая рябь.

Тигрица корчится в судорогах на земле. И хотя она видит, как черная тень слетает с желтого дерева, понимает, что опасность близко, ничего поделать не может. И почему-то припоминаются вдруг ей высокие хребты гор и деревья-великаны, чует она, хоть и была рождена и выросла в клетке, похороненные в воспоминаниях родные ароматы лесного мха и гниющей растительности.

Ты чуешь вонь воды. Вспоминается тебе родной запах цветка граната, как разбойничающий на дорогах бандит выпрыгнул он в облачении вечерней зари из рощицы белых тополей.

— Ждала ты именно этого. Полагаю, ты рванула к нему в объятия. – Смотритель хищников утверждает все это рассудительным, бесстрастным тоном. – Он прямо на руках пронес тебя в рощу – чтобы забраться в самое глухое место, вы зашли в самый центр рощи – неблизкий это путь, а ты ни одного признака сопротивления не выказала.