Книга Тринадцатый шаг, страница 49 – Мо Янь

— Ты – учитель Фан?.. – с полным недоверием спрашивает полицейский.

— Да-да, я Фан Фугуй… – Ты и головой, и всем телом склоняешься и говоришь, – а ты…

— Я – твой ученик, однокашник Эрлан-шэнь.

Ты разыгрываешь узнавание:

— Помню-помню.

— А Эрлан-шэнь мне сказала, что ты умер! – замечает полицейский.

— Это я-то умер? – переспрашиваешь ты. – Я и сам не могу понять, мертвый я или живой. Прощай, мне домой надо.

Ты машешь рукой ставшему полицейским ученику и стремительными шагами выходишь на ковер, от чего у тебя по кончикам пальцев прыгают разряды тока. Караулящий похоронное бюро военный полицейский замечает, что от тела его учителя физики отходят изумрудные искры. Полицейскому очень хочется уточнить у учителя, в чем научное обоснование чудесного электрического разряда. Однако момент упущен; Фан Фугуй толкает стеклянную вращающуюся дверь, проблеск – и он таков.

Он не знает, что ставший полицейским ученик делает в зале. Он сейчас свободно идет по узкой, бесконечно длинной улице. Вертящаяся дверь похоронного бюро разделила жизнь и смерть, легко туда попасть, нелегко оттуда выйти, однако закономерность эта в его лице перевернулась с ног на голову: попасть туда оказалось непросто, а вот выйти – очень даже легко.

Почти что беззвучно подкатила роскошная машина, да к тому же настолько тайком и украдкой, что он с испуга подпрыгнул и забрался на бордюр, подвернул лодыжку, вскрикнул «ай-ай», присел на корточки, потянул руку погладить больное место, увидел сплошной красный цвет, в котором звездочками маячили зеленые точки. Он встает, пробует землю ногой и с дерзостью реющего дракона и распрыгавшегося тигра возвращается на проезжую часть, узко здесь, а задние фары машины алеют глазами хищника. Внезапно оборачиваешься, а тот человек – вчерашний ученик, сегодняшний полицейский – стоит в дверях слабоосвещенного зала «Прекрасного мира» и, придерживая руку на служебном пистолете Тип 64, отдает тебе честь.

Женщины-уборщицы, метущие улицы в ночи, тоже не хотят показывать свои лица и даже свою кожу посторонним. Дамы облачены в рисово-желтые брезентовые комбинезоны, на руках у них – холщовые перчатки, на головах – холщовые шапки, поверх рта – до странности большущие холщовые маски, в глазах – решительная готовность поскандалить с любым встречным. В твоих глазах уборщицы кажутся привидениями (как, впрочем, и в их глазах ты – призрак) – Размечтались искать здесь любви… – Фух-фух-фух! Обратившаяся к тебе уборщица сметает в совок несколько бумажек из-под мороженого. – Умны внебрачные дети…

Твое внимание привлекает уборщица, которой, судя по проворству движений, точно не более тридцати лет,– в романсе о пошлой любви, который она глухим голосом напевает себе под нос, ощущается очарование протухшего тофу. Изящно фланирует уборщица в живописном месте этого городка: рощице белых тополей на берегу реки. Чтобы придать местечку еще больше любовной таинственности, свет здесь приглушенный, падают неаккуратными линиями – семь вдоль, восемь поперек – тополиные тени на густой травяной покров, свет такой же неровный, как и все известные нам доселе мощеные дорожки, гравиевые покрытия. От приглушенного освещения тем ярче мерцают звезды; пышно расцвели созвездия у реки, громко квакают лягушки. Особо романтичные мужчины и женщины спят прямо под открытым небом посреди рощицы, распространение противозачаточных средств и легкость приобретения контрацептивов – благие вести для молодежи, вот чего достиг человеческий прогресс.