Книга Тринадцатый шаг, страница 108 – Мо Янь

Весь свой русский я давно начисто позабыла, да и к тому же уроков русского языка сейчас не проводят в средней школе. Говорит это она самой себе так, словно перед ней сидит директор школы или какой-нибудь еще начальник и просит ее взяться за преподавание.

Никто не просит ее подаваться в преподаватели, и никто не приглашает ее распрощаться с трупом, а потому она начинает мечтать о том, как бы снова пойти на работу и драть кроличьи шкурки.

Она не выходит из дома, потому что еще не попрощалась с телом мужа.

Утром в воскресенье она сидит в оцепенении на краю кровати. Сын так всю ночь и не возвращался, а дочь наспех покушала и тоже пропала бесследно. И все это время Ту Сяоин, помимо повторения тех самых двух историй, еще думала о запахе кроличьих консервов на школьном заводе. А когда из-за стенки прямо-таки явственно прозвучал голос покойного мужа, она еще вспомнила о том пахнущем известью снежно-белом от головы до ног призраке.

После того как она от испуга плюхнулась на пол, дочь и сын ее отчитывали: Мам, это у тебя нервное расстройство! После смерти от человека остается один труп, какие еще могут быть привидения? Разве призраки пахнут известью?

Если привидениям было бы дано пахнуть, то они бы точно пахли известью.

И еще она временами думала, что стоит сходить за стенку, переговорить с косметологом, уточнить, в очереди что ли труп мужа дожидается, когда его приведут в порядок? Или его уже кремировали?

Когда минула половина утра, приходит строем группка учителей физики средней школы № 8. Они гуськом заходят во двор, и все как на подбор – с кислыми от плача лицами, сильно напоминают они группку арестантов.

Первым она видит идущего в самом хвосте лысого. И не потому, что он приходил с блюдом курятины и говядины. Хотя он и идет последним, первым она обратила внимание на него. Потому что походкой он – вылитый Фан Фугуй. Почти померещилось, что он загримировался и пришел, чтобы подшутить над женой.

Впереди всех идет почти отбывший шесть десятилетних циклов на земле наставник Мэн, в руках он держит удивительно толстого голозадого гуся. Точно стайка крупных рыб, впихнувшихся в зоб к селезню, преподаватели втиснулись в комнату, и точно так же, как вдруг набухает в такой момент зоб селезня, раздулась и комната. Стульев и табуретов ограниченное количество, на каждое сидение в среднем пришлось уместить по две попы, а молодые учителя физики – в том числе близнецы-ученики Фана – вынуждены стоять. Все они повернулись лицами на юг, к окошку, за которым несметными лучами сверкал солнечный свет. А под окном стояла та самая выровненная на восток-запад двуспальная кровать. Ох, молодые преподаватели по идее должны были рассесться по краям кровати, но они ни в какую, предпочли стоять, вместо того чтобы занимать постель. Ведь это кровать, на которой при жизни лежал учитель Фан. Обнявшись с наполовину иностранкой, спал он когда-то на этой постели, кровать когда-то скрипела под ними. Прежде кровать была совсем заурядной постелью, а теперь это священное ложе. Святыня теперь и женщина, сидящая на этом ложе. Никто из преподавателей не присел на постель, ведь, как мною уже было отмечено, это было бы кощунством по отношению к священной памяти покойника. Насколько же мы видим (а мы всегда основываемся на фактах и опираемся на теории, стараясь приходить к как можно более логичным выводам), они не хотят садиться на край постели (той самой, куда их приглашала Ту Сяоин), поскольку, во-первых, не желают сидеть рядом с этой облаченной в траурное платье, распространяющей вокруг себя русский запах женщиной (ведь запах нередко вызывает соблазн); а во-вторых, они не желают занимать собой вызывающее благоговение место покойника. Есть еще и более скрытые мотивы, которые даже нам не под силу распознать, а потому, что делать, давай уж ты и дальше будешь нести свою чушь.