Онлайн книга «Тринадцатый шаг»
|
Директор школы с сопровождающими явно почувствовали исходящую от этой холодной усмешки угрозу, но никто не осмеливается глянуть в глаза сурово усмехающемуся. Незаметно ползет пот у них между волосами, смачивая воротники рубашек. Крупы их дергаются, демонстрируя острое желание откланяться. — Товарищ Ту Сяоин, давайте вот как, умерьте печаль, сдержите горе, кто-то заметил: «Скончался учитель Фан, и как же горестно тополю во дворе средней школы номер восемь». Верно сказано… Хилый, невнятно бормочущий председатель профсоюза вставляет: — По правде сказать, будто суеверия распространяем: сегодня небо обширно и чисто, ни единого завитка облачков, и ветра нет, а тот большой тополь, тот самый, который сбоку от сортира, непонятно от чего закачался, зашуршал листвой, попадали с треском капли воды размером с соевые бобы. Я сильно недоумевал, подумал, не дождь ли пошел, а на небе ведь ни завитка облаков! Подумал, не цикады ли нагадили, а на тополе никаких цикад и не слышно. И тут меня осенила потрясающая мысль, я понял: это тополь так плачет! Если бы собственными глазами не увидел, то никому бы не поверил, что такое бывает. Но я наблюдал это собственными глазами из сортира, пока отливал… Секретарь партячейки как раз кстати прерывает слова председателя профсоюза: — Товарищ Ту Сяоин, мы приглашаем Вас с детьми завтра на прощание с телом товарища Фан Фугуя. Партячейка вручит Вам почетную грамоту за учителя Фана. Не печальтесь, мы соболезнуем… В словах у всех трех шишек школьной администрации соболезнования, а головы часто кивают, и тела устремляются наружу. Проходя через дверь, в телах всех трех шишек проявляется ужас: Фан Лун откинулся на правую сторону дверной рамы, и им приходится бочком проскальзывать мимо. — Даже тополь ревет? – Фан Лун будто сам с собой говорит. Уже вышедший во двор председатель профсоюза через плечо бросает взгляд обратно в комнату. Толстые его щеки желтеют как пара пышным цветом расцветших подсолнухов. А ноги у него, оказывается, немного прихрамывают. Явились они как сон и сном же растворились. Она возвращается в комнату и сталкивается с ледяным сиянием из странных глаз сына. Она уклоняется от этого свечения, будто сделала что-то чрезвычайно дурное. Сын из заднего кармана брюк достает свеженькую стопочку банкнот номиналом по десять юаней, щелкает по ним пальцем – народные деньги[91] отзываются металлическим шелестом – и кидает стопку на стол. Фан Лун объявляет: — Мам, не слушай ты чушь, которую порют эти мужики! Ничего человеческого в них нет. В «Интернационале» поется: «Не было никогда спасителей, и полагаться на небожителей и императоров не стоит»[92]. Если мы хотим есть вкусно и жить сладко, то только на самих себя надо полагаться! Бросив деньги, он втискивает обе руки в брючные карманы и вразвалку выходит на улицу. Так шагает очевидный хозяин дома. Деньги веером легли на стол, и с бумаги смотрит на тебя целое скопище улыбчивых рабочих, крестьян и солдат с высоко задранными головами. С самого рождения до настоящего момента Ту Сяоин впервые видит так много денег. Она спешит к двери, снова пристально приглядывается к засунувшему руки в карманы и словно придерживающему обеими руками зад сыну, вразвалку уходящему вдаль. Хочет она спросить: откуда эти деньги. |