Книга Чесночные баллады, страница 68 – Мо Янь

«Малыш… Не терзай меня… Ротик открой… Не терзай меня…»

Она опустилась, уперлась руками в землю, чуточку прошла вперед. Тяжело нависали ивовые ветви, листья сплошь облепил выводок тли. Шея и плечи ударялись об ивовые ветви и листья, и тля прилипала к лицу, шее, волосам и плечам, а та теплая струйка уже принялась натекать ей в обувь и, перемешиваясь с песком, образовала липкую грязь, ступни рыбками-вьюнами скользили в темных углах ботинок. Она передвигалась от одной ивы к другой, и деревья безмолвно сносили ее мучения. Переливалась в вечерней мгле неисчислимая тля, точно кто-то взял и смазал зеленым маслом ивовые ветви и листья.

Малыш… Прекрати так таращиться на меня… Не надо… Понимаю, ты у меня в животе… Там тесно и неудобно… Ешь ты плохо, пьешь ты плохо… Хочется наружу…

Цзиньцзюй упала, плод заверещал и свирепо вцепился зубками в стенки матки. Приступ раздирающей все внутри острой боли вынудил задрать ноги кверху и выгнуть спину. Цзиньцзюй поползла на четвереньках. Пальцы железными крючками вонзались в песок.

«Малыш… Ты меня так насквозь прокусишь… Насквозь прокусишь… Вот я теперь ползу, как собака…»

Руки и ноги карабкались по земле, взбухший живот тащился по песку, капли пота и слез одна за другой бились о насыпь, подымая клубочки сизой пыли. Цзиньцзюй безудержно, нечленораздельно рыдала. Балованное черное дитя^[67] раздирало ее в клочья. Очень боялась Цзиньцзюй этого мальца, на лице которого проступали одни лишь злые намерения. Она видела, как он копошится гусеницей тутового шелкопряда, всеми силами расширяет себе пространство, однако малыш заключен был в торбу со стенками, столь же податливыми, как резина: те места, которые он было раздвинул, тотчас же сжимались и возвращались обратно. От возмущения малой махал кулачками, бился ножками, еще ожесточеннее кусался и вопил:

— Сволочь! Вот же сволочь!

«Малыш… Ай-яй-яй, мой малыш… Пощади меня… Прошу, пощади… Матушка у тебя в ногах валяется…»

Малыша все-таки тронули ее мольбы, раздвинул он было вцепившиеся в стенку матки челюсти, ручки и ножки на время прекратили двигаться во всю мощь. И боль внезапно пошла на убыль. Цзиньцзюй тут же припала мокрым лицом к песку, душу ее заполнило чувство признательности к снисходительности сына.

Солнце уже готовилось зайти, и кончики ивовых ветвей засияли золотом. Она подняла лицо, покрытое крупинками пыли и песка, и увидела, что над деревней уже заструился молочно-белый дым от предстоящего ужина. Цзиньцзюй осторожно поползла, боясь, как бы ненароком вновь не пробудить гнев младенца у себя в животе. Малыш же свернулся калачиком и пташкой подпрыгивал на ходу.

Когда Цзиньцзюй добралась до дверей дома Гао Ма, ивовые ветви уже потонули в красных лучах заходящего солнца, по главной дороге в деревне звонко щелкали кнуты, а в алеющее небо полилась пропитанная потом песня:

Когда они вырвались из джутового поля, солнце стояло уже высоко, до трех бамбуковых шестов^[70], дымка рассеялась, небо и земля потускнели, по другую сторону бледной тропы завиднелось несколько тысяч соток, засеянных крестьянами Цанма острым перцем: земля будто горела огнем, сплошная заря алого цвета.