Книга Ну и шутник же вы, мастер, страница 50 – Мо Янь

На следующий день Го Юань исчез из нашей деревни, и никто не знал, куда он подевался. Начальник производственной бригады ходил к нему домой, спрашивал его мать, его младшего брата – все отвечали, что не знают, где он. В одно мгновение пронеслись десять лет. Когда мы уже забыли о нем, а я вырос из ребенка в юношу, Го Юань вернулся в деревню со свернутым в квадрат серым шерстяным одеялом за спиной. На вопрос, где он был все эти годы, он ответил, что на Большом Хингане. На вопрос, чем он там занимался, сказал, что таскал бревна – те самые, что источают смолу, корейские кедры. Из-за одного бревна, которое не следовало брать, он был вынужден бежать на Большой Хинган, заплатив тяжкую цену – десять лет таскания кедровых бревен. Мы стали близкими друзьями. В дождливые дни, когда работа стояла, я ходил к нему послушать невероятные истории о Большом Хингане. Оказалось, что за эти десять лет он научился многому такому, чему в нашей деревне научиться было невозможно. Можно сказать, не было бы счастья, да несчастье помогло. На загривке его тоже выросла большая шишка, которую он объяснял давлением тяжелых бревен. После этого я еще больше уверовал, что горб учителя Чжу Цзунжэня действительно возник не от прыжка с потаскухи через стену.

В тот раз в соревнованиях по прыжкам в высоту участвовали четыре человека: присланный из провинции правак, профессиональный прыгун Ван Гаочао, наш школьный учитель физкультуры Сяо Ван, Сунь Цян из районного отдела образования и наш учитель Чжу Цзунжэнь. Вначале планку установили на высоте полутора метров. Ван Гаочао поднял руку и попросил пропустить прыжок, учитель Сяо Ван попросил о том же. Сунь Цян не стал просить, он сказал, что просто хочет поучаствовать за компанию, а вовсе не ради того, чтобы занять место. По происхождению он был разведчиком, и в каждом его движении чувствовалась нещадная армейская муштра. Он снял верхнюю одежду, оставшись в шортах и майке. Майка была очень старой и больше походила на рыболовную сеть, но на ней по-прежнему читались красные иероглифы «Разведчик». Пока он разминал и растягивал руки и ноги, зрители вовсю обсуждали его. Говорили, что он может головой разбивать каменные стелы, ладонью раскалывать кирпичи, бить птицу на звук и голыми руками отнимать оружие. Высшей похвалой у нас было слово «суров». Например, «Чжуан Цзэдун суров» означало, что Чжуан Цзэдун невероятно крут, а не то, что он злой. Пока Сунь Цян разминал руки и ноги, мы обсуждали его славную историю и говорили, что Сунь Цян суров. Размяв мышцы, Сунь Цян, словно разгоряченный конь, подбежал к планке сбоку и, словно ласточка над водой, перелетел через нее. Мы захлопали в ладоши и радостно загалдели.

Затем настала очередь учителя Чжу Цзунжэня. Его появление вызвало всеобщий смех. Учитель Чжу выглядел действительно смешно, и дело было не в том, что мы его не уважали. Он тоже снял верхнюю одежду, оставшись в майке и шортах. Его черные тощие ноги от голеней до бедер сплошь топорщились черными волосами. Мы дали ему прозвище «свинохвостый посох», и не только потому, что его фамилия – Чжу – была созвучна с иероглифом «свинья», но и из-за густой растительности на теле. В верхней одежде учитель Чжу еще мог скрыть свой недостаток, но без нее он представал во всей красе. Его спина сгибалась вперед примерно на сорок пять градусов, а на загривке жестко выпирал большой ком, похожий на арбуз. Чтобы посмотреть на кого-то, он был вынужден изо всех сил задирать голову, и в такой момент вид его вызывал одновременно и умиление, и жалость. Мы все тогда втайне думали, что лучше умереть, чем стать таким горбуном. Мы все смеялись над ним. Он поглядел на нас в полном недоумении и спросил: «Чему вы смеетесь? Что тут смешного?» Кто-то крикнул: «Ладно тебе, Чжу, не позорь наш Даянлань!» Его узкие, как щелочки, глазки безостановочно моргали за поблекшими очками в белой оправе. Он сказал: «Одно из важных отличий человека от зверя заключается в том, что человек – единственное животное, которое осознанно продлевает свою жизнь с помощью движения». Мы не поняли его слов, но Ван Гаочао, правак из провинции, наверняка понял. Ван Гаочао с одобрением смотрел на Лао Чжу и безостановочно кивал. Учитель Чжу кивнул ему в ответ, так эти двое и нашли друг в друге родственную душу. Иначе как бы их обоих причислили к правакам? Когда правый видит правого, то, наверное, чувствует особую близость, прямо как горилла, повстречав гориллу! Нам, неправакам, не было дано понять такие чувства при первой встрече. Отсмеявшись, учитель Чжу, подражая разведчику, стал разминаться, вытягивая руки и ноги, готовясь к прыжку. Все смотрели на него и находили это довольно потешным, словно наблюдали за обезьянкой, которая пытается скопировать человеческие движения. Лао Чжу, разминаясь, отступал все дальше. Разведчик только что перелетел через планку, разбежавшись и повернувшись боком, а Чжу Цзунжэнь отступил метров на десять, обратившись к ней лицом. «Лао Чжу, боком повернись!» – посоветовал кто-то. Учитель уставился на советчика и спросил: «Зачем? Зачем мне поворачиваться боком?» «Разведчик разбежался и перепрыгнул через планку боком, а как быть, если ты встанешь по центру к ней лицом?» Он усмехнулся и сказал: «Прорвать оборону по фронту!» – и больше не обращал на нас внимания. Затем он поднял руку, подавая знак Юй Дацзю, который исполнял обязанности судьи. «Хватит затягивать, – сказал тот. – Тебе еще вон как обосраться надо, давай скорее, не задерживай других». Учитель Чжу сказал: «Сволочи вы все, смотрите на людей свысока!» После чего с громким криком «Йа-а-а-а…» помчался на планку. Добежав до шеста, он черной тенью мелькнул у нас перед глазами, перелетел на другую сторону, воткнулся головой в песок и как будто квакнул. Когда он поднялся, оказалось, что очки с него свалились, а все лицо испачкано песком. Он присел на корточки, отплевываясь, и зашарил руками в поисках очков.