Книга Ну и шутник же вы, мастер, страница 47 – Мо Янь

Я в общих чертах рассказал вам об этих правых с уникальными талантами, а теперь настало время поведать историю нашего Чжу Цзунжэня. В отличие от тех праваков из провинции, у него не было громких титулов – он не был ни специалистом, ни профессором. Он был просто сыном местного кулака, до освобождения, кажется, пару дней проучился в частной школе у господина Фань Эра, известного своей страстью к избиению учеников. Во время учебы он не проявлял особых талантов. Мой Шестой дядя учился с ним в одной школе и о Чжу Цзунжэне рассказывал: «В детстве он был гораздо глупее меня – не мог запомнить тексты, господин Фань Эр бил его указкой по рукам, пока они не распухали, как у жабки, и он даже не мог держать палочки для еды. Но он был ужасным проказником и выдумщиком – как-то растер заячье дерьмо и подмешал в кисет господина Фань Эра, из-за чего тот после курения непрестанно рыгал. А еще подбросил ему в ночной горшок лягушек, чем до полусмерти напугал жену учителя – именно она опорожняла ночную вазу. Конечно, за эти шалости учитель его сурово наказывал. То, что он теперь такой умный, – говорил мой Шестой дядя, – должно быть, потому, что в Дунбэе принимал пилюли мудрости, сделанные из умной травы». По сравнению с правыми из провинциального города, внешностью с Чжу Цзунжэнем мог посостязаться разве что перевязанный проволокой тофу, и то не в пользу Чжу Цзунжэня. Женщины из провинциальных правых вроде актрисы Цзян Гуйин и изучавшей иностранные языки Чэнь Байлин были просто как небожительницы, спустившиеся в мир смертных. Старые холостяки в деревне даже сочинили про них песенку: «Сядет Цзян Гуйин посрать – бобыли давай копать, Чэнь Байлин, присевши, дует – молодежь за милю чует». Среди мужчин прямой осанкой и белой кожей выделялись прыгун в высоту Цзяо Тин и театральный актер Сун Чжао – настоящие сокровища, при виде которых деревенские женщины с места не могли сойти. Женщины за тридцать-сорок хотели прижать их к груди, а девушки лет двадцати мечтали, чтобы те прижали к груди их самих. Самым уродливым среди провинциальных правых был тот самый писатель с глазами-щелочками, но даже самый уродливый писатель был красивее Чжу Цзунжэня. Писатель был некрасив лицом, но крепок телом, иначе бы он не посмел так безрассудно сигануть с поезда за какой-то бабой. А Чжу Цзунжэнь был горбуном, словно всю жизнь носил на спине украденный и спрятанный под одеждой котел. О том, как он стал горбатым, ходило несколько версий. Наиболее авторитетная гласила, что, когда он скитался по Большому Хингану и таскал в горах бревна, какой-то подлый хэнанец нанес ему тяжелую обиду и повредил позвоночник, с тех пор он и сгорбился. По другой версии, он полез к чужой жене, попался на горячем и тогда в панике, как загнанная собака, попытался перемахнуть через стену, сломал позвоночник и с тех пор сгорбился. Я верю в первую версию и категорически отвергаю вторую, потому что учитель Чжу был в моих глазах героем. Я надеялся, что он повредил спину, таская бревна, – это было довольно трагично и даже капельку героично, и уж куда достойнее, чем повредить спину, спрыгивая с какой-то потаскухи.

Большой Хинган, первобытный лес, огромные корейские кедры со стволами толще человеческого тела, длиной в несколько десятков метров и весом в две тысячи цзиней. Восемь человек на четырех жердях поднимают ствол и под крики «Хэй-е – хэй-е – хэй-е!..», покачиваясь, идут вперед. На лесных тропинках повсюду гнилые ветки и опавшие листья, стоит сделать шаг, как сочится вода. «Хэй-е – хэй-е – хэй-е!..» Белки на деревьях верещат, прыгают и гоняются друг за другом, рябчики кудахчут, распускают пестрые, словно веера, хвосты и планируют с крон больших деревьев в кустарники. И тут вдруг его напарник-хэнанец, с которым они держат одну жердь на двоих, подлый Сяо Хуаху, бросает свой конец. Застигнутый врасплох Чжу Цзунжэнь пошатывается, позвоночник хрустит, и он падает на землю, как паршивая собака с перебитым хребтом. Его некогда стройный, словно тополь, стан сгибается, его плоская, как железная плита, спина горбится – вот так и сломался хороший парень. Конечно, не случись с ним эта беда, он не стал бы достойным памяти человеком.