Онлайн книга «Ну и шутник же вы, мастер»
|
Я укутался с головой и зарылся в гнездышко из одеяла, свернувшись в нем калачиком. Жар от лежака давно выдохся, и тонкий тюфяк совсем не спасал от холода, исходившего от бетонной поверхности кана. Я не смел пошевелиться, мечтая превратиться в куколку, запеленатую в кокон. Из-под одеяла я слышал, как мать в главной комнате растапливает печь. Она с грохотом рубила дрова топором, словно вымещая на них ненависть к отцу и Е Лоцзы. Я очень хотел, чтобы она поскорее растопила печь, тогда пылающий в топке огонь мог выгнать из комнаты сырой холод. Но в то же время очень хотел, чтобы процесс растопки затянулся, ведь первым делом после этого она самым грубым образом выгонит меня из постели. В первый раз она звала меня еще довольно мягко, во второй уже повышала голос, в котором явственно проступало раздражение, в третий же почти что рычала. Четвертого раза не бывало никогда, после третьего крика, если я ракетой не вылетал из своей норки, она проворно сдергивала одеяло, хватала стоявшую рядом метелку для постели и принималась яростно лупить меня по заднице. Когда доходило до этого, я оказывался в большой беде. Если при первом ударе метелкой я инстинктивно подпрыгивал и отскакивал на подоконник или в угол кана, не давая выплеснуться ее скрытому в сердце гневу, она, прямо в обуви, испачканной грязью и свиной щетиной, вскакивала на кан, хватала меня за волосы или за шею, валила ничком и метелкой без остановки больно лупила меня по заднице. Если же, когда она била меня, я не убегал и не сопротивлялся, ее возмущало мое презрительное отношение, и она била все сильнее и яростнее. Так или иначе, если после ее третьего вопля я не подскакивал в тот же миг, и моей заднице, и метелке приходилось несладко. Лупя меня, она всегда тяжело дышала и выла. Сначала это был чистый вой, точно у дикого зверя – яростный, но бессловесный. После примерно тридцатого раза, как метелка приходилась по моему заду, в руках ее заметно убавлялось сил, голос утихал, становился хриплым и глухим. И тогда в ее вое проявлялись слова. Сначала они были обращены ко мне: она ругала меня, называла собачьим отродьем, ублюдком, заячьим сосунком. Потом, сама того не замечая, переключалась на отца. Браня его, она никогда не тратила много времени – брань в его адрес была почти такой же, как и в мой, без особых новшеств и изобретений. Ей это быстро наскучивало, да и мне слушать было неинтересно. Подобно дороге из нашей деревни в уездный город, которая неизбежно пролегала через маленькую железнодорожную станцию, ругань матери по адресу отца была непременным переходом к Е Лоцзы – быстрым, но обязательным. Материна брань, летящая вместе с брызгами слюны, лишь мельком касалась доброй славы отца, а затем неминуемо перепрыгивала на узкую тропинку, навстречу Е Лоцзы. Тогда голос матери повышался, а слезы, что наполняли ее глаза, когда она ругала меня и отца, испепеляла ярость. Если кто не понимает значения поговорки «Когда враги встречаются, глаза их загораются», придите в наш дом и взгляните в глаза моей матери, когда она в гневе бранит Е Лоцзы. Браня нас, отца и сына, мать повторяла одни и те же жалкие слова, перемешивая их в случайном порядке. Но когда она принималась за Е Лоцзы, язык ее мгновенно становился богатым и красочным. К примеру, мать ругалась: «Мой муж – жеребец-производитель, чтобы он тебя, похотливую ослицу, до смерти затрахал!» или «Мой муж – слон, чтобы он тебя, сучку, насквозь проткнул!» – в основном все было в таком духе. Классическая брань матери постоянно обновлялась, но суть оставалась неизменной. Мой отец, по сути, стал для матери совершенным орудием мести. Она беспрестанно превращала его в несоизмеримо огромных зверищ, которые насиловали слабых зверюшек, в которых превращалась Е Лоцзы, – лишь это, казалось, могло утолить ненависть в ее сердце. Когда мать, высоко воздев отцовский детородный орган, унижала им Е Лоцзы, удары обрушивались на мой зад все реже, силы постепенно покидали ее руки, и тогда она обо мне забывала. В этом месте я тихонько поднимался, одевался, вставал в сторонке и, завороженно слушая ее прекрасную брань, ломал голову над множеством вопросов. Я чувствовал, что мамины ругательства в мою сторону совершенно бессмысленны. Если я «собачье отродье», то кто же тогда спаривался с собакой? Если я «детеныш черепахи», то кто же меня тогда родил? Если я «заячий сосунок», то кто же тогда зайчиха? Браня меня, она на самом деле бранила себя. Браня отца, она тоже бранила себя. Ее брань в адрес Е Лоцзы, если вдуматься, тоже не имела смысла. Мой отец никоим образом не мог превратиться в слона, а уж тем более в жеребца-производителя; даже если бы он и стал слоном, он не стал бы спариваться с сукой. Возможно, жеребец после дрессировки мог бы вступить в связь с похотливой ослицей, но для той ослицы это, возможно, было бы редким и желанным удовольствием. Но я не смел высказывать матери свои измышления – последствия было трудно представить, но то, что мне несдобровать, было несомненно. Я был еще не настолько глуп, чтобы самому лезть на рожон. Когда мать уставала ругаться, она начинала плакать, слезы лились ручьем; наплакавшись, она поднимала рукав, вытирала глаза, затем выходила со двора и тащила меня на дело, которым мы могли бы заработать. Словно желая наверстать время, потерянное на ругань и побои, она работала вдвое быстрее обычного, а за мной присматривала еще строже. Поэтому, как бы мне ни хотелось остаться в норке из не самого теплого одеяла, стоило мне услышать, как в печи загудело пламя, я и без маминого приказа выскакивал, предельно скоро натягивал ледяной, как латы, ватник и ватные штаны, затем сворачивал одеяло, мчался в туалет, а возвратившись, становился у двери, опустив руки, в ожидании ее распоряжений. Мать была бережлива до скупердяйства, почему же она вдруг стала топить печь? Потому что от сырости в доме мы с ней оба заболели одинаковой хворью: колени распухли и покраснели, ноги онемели, и мы потратили много денег на лекарства, чтобы снова обрести возможность ходить. Врач предупредил: не хотите смерти, хотите жить – нужно согреть дом и как можно скорее просушить стены, ведь лекарства дороже угля. И только тогда мать была вынуждена сложить в главной комнате печь, купить на вокзале тонну угля и начать топить, чтобы просушить наш новый дом. Как же я мечтал, чтобы врач сказал матери: «Не хотите смерти – нужно есть мясо». |