Онлайн книга «Ну и шутник же вы, мастер»
|
Кто угодно, стоило ему дать мне пропахшую дымком жирную баранью ногу или миску жирной свинины, мог без колебаний услышать от меня обращение «отец» или получить земной поклон – или и то и другое вместе. Окажись я родом из другой деревни, эта жажда, возможно, не была бы столь сильна. Но небесам было угодно, чтобы я рос в деревне мясников, где повсюду была плоть: ходячая и лежачая, окровавленная и чисто вымытая, разбавленная и не разбавленная водой, свинина, говядина, баранина, собачатина, даже ослятина и конина. Бродячие собаки в нашей деревне подбирали мясные объедки и жирели так, что шерсть лоснилась, а я, лишенный мяса, был худым как щепка. Пять лет прошли без мяса не потому, что мы не могли себе его позволить, а из-за бережливости моей матери. До ухода отца края нашего котла часто были покрыты толстым слоем животного жира, а в углу валялись кучи свиных костей. Отец любил мясо, особенно свиную голову. Каждые несколько дней он приносил домой жирную свиную голову с бледными щеками и красноватыми ушами. Из-за этих свиных голов мать и отец ссорились – я даже не знаю сколько раз, – а потом и вовсе подрались. Моя мать была дочерью старого середняка, с детства ее учили бережливо вести хозяйство, жить по средствам, копить деньги на дом и землю. После земельной реформы мой непреклонный дед даже выкопал из земли многолетние сбережения и купил у батрака Сунь Гуя, получившего землю, пять му полей. Эти деньги были потрачены впустую и принесли семье матери десятки лет позора, а дед, пытавшийся плыть против течения истории, стал посмешищем для всей деревни. Отец же происходил из люмпен-пролетариата, с детства переняв у своего праздного деда склонность к безделью и чревоугодию. Жизненным кредо отца было: «Сегодня поел, а о завтра не беспокойся», он жил одним днем и наслаждался моментом. Он говорил, что если бы его отец бережно вел хозяйство, то к земельной реформе непременно стал бы крупнейшим помещиком в деревне, ведь мой прадед оставил его отцу и дяде больше ста двадцати му плодородной земли, двух выносливых мулов и четырех волов. Но мой дед меньше чем за десять лет проел и долю земли, и скот и к реформе оказался совершенно нищим, превратившись в главного бедняка деревни. А вот его брат за те же десять лет утроил состояние и стал самым знатным помещиком. Когда развернулась борьба с помещиками, когда у них изымали ценности, он отчаянно отбивался от дружины крестьянской бедноты, защищая с трудом нажитое имущество с кухонным ножом в руках, за что его закономерно признали помещиком-мироедом и проломили его собачью голову. Уроки истории и личный пример моего деда научили отца, что, если в кармане есть юань, ни за что не тратить девяносто девять фэней. Стоило у него в кармане завестись деньгам, как он уже не мог спокойно спать по ночам. Он часто поучал мою мать, что все в этом мире зыбко и иллюзорно, реально только мясо, попавшее в живот. Говорил, если обратишь деньги в новую одежду, люди запросто могут ее с тебя содрать; если построишь на них дом, через несколько десятилетий его тоже могут отнять; если накупишь золота и серебра, из-за этого и вовсе убить могут; но если превратишь деньги в мясо и схоронишь в животе – вот тогда все надежно, ничего никогда не потеряешь. В то время я был еще мал и не придавал значения родительским спорам. Они ругались, а я ел мясо, наедался досыта, усаживался в углу и начинал посапывать, словно избалованный кот. После ухода отца мать, чтобы построить дом с пятью просторными комнатами под черепичной крышей, дошла до такой бережливости, что почти перестала есть и испражняться. Когда дом достроили, я надеялся, что мать станет кормить нас получше и давно забытое мясо снова вернется к нам на стол. Но кто бы мог подумать, что она станет еще скупее, чем до постройки дома. Я понял, что в душе матери зреет новый, еще более грандиозный план – купить большой грузовик, точно такой, как у первого богача на деревне Лао Ланя, – производства Первого чанчуньского автомобильного завода марки «Цзефан», зеленого цвета, с шестью огромными колесами, квадратный, угловатый, с прочными железными бортами, прямо как танк. А я бы лучше жил в том соломенном домике на три комнаты, только лишь бы мяса давали. Я бы лучше трясся в раздолбанном тракторе по расхлебанным деревенским дорогам, но зато ел бы мясо. К черту ее дом на пять просторных комнат под черепицей, к черту ее «Цзефан», к черту ее жизнь, полную пустой показухи, но без капли жира в животе! Чем больше я негодовал на мать, тем сильнее тосковал по той счастливой жизни, когда отец был с нами. Для такого прожорливого мальчишки, как я, счастье заключалось в одном – чтобы можно было вволю объедаться мясом. Что значили ссоры между матерью и отцом, доходившие даже до драк? Лишь бы мясо было. За пять лет до меня раз двести, не меньше, доносились всевозможные сплетни об отце и Е Лоцзы. Но я помнил и постоянно перебирал в памяти лишь три из них, о которых уже говорил, – и все они были связаны с мясом. Всякий раз, когда в этих сплетнях начинали есть мясо, картины живо представали перед моим мысленным взором, я слышал носом манящий мясной аромат, в животе начинало урчать, а изо рта непроизвольно бежали прозрачные слюнки. В такие моменты глаза мои наполнялись слезами. Деревенские часто видели, как я сижу один под огромной раскидистой ивой на краю деревни и плачу. Они со вздохом расходились, а некоторые при этом еще и бормотали: «Эх, бедный ребенок!» Я знал, что они неверно истолковывали причину моих слез, но не мог их поправить. Даже если бы я сказал им, что плачу, потому что ужасно хочу мяса, они бы все равно не поверили. Они не могли понять, что тоска мальчика по мясу может довести его до слез. |