Книга И все «вчера», страница 129 – Джоэл Моррис

Я чувствую, как из комнаты выходит весь воздух. Очарование Макдуфа исчезает, мгновенно гаснет. В горле застревает дым. Обнял меня? Как сестру? Я могла бы закричать. Но не буду. Мое лицо – камень.

— Так всё и было?

— Дункан вскоре нашел нас, – продолжает он. – Он и остальные были раздосадованы, что мы упустили добычу. Но я поднял глаза и увидел за поляной того самого оленя, которого выслеживал. Огромного самца. С великолепными рогами. Я указал на него Дункану, он тихо наложил стрелу на тетиву, прицелился. Выстрел, достойный короля. Прямо в сердце.

Теперь я уверена, что мое сердце грохочет на всю комнату. И столь же уверена, что он слишком глух, чтобы это услышать.

— Как мы пировали в тот вечер, празднуя удачу, – задумчиво произносит он. – Вот это олень!

Ложь. Сплошная ложь. Он переписал всю историю. Выбросил старый пергамент и начал сызнова. Он обнял меня? Нет, он осыпал меня бранью. Своими словами вонзил в меня кинжал и повернул. Он даже ту лань, которой Дункан случайно попал в глаз, превратил в великолепного самца. А пир? Лань была такой тощей, что будь мой отец в хорошем расположении духа, он отдал бы ее слугам.

Но все это случилось много лет назад. Пусть это будет его история, думаю я. Мужчины любят приукрашивать. Я оставлю правду при себе, как всегда. Мою немую, незыблемую правду.

— Да, – безучастно улыбаюсь я. – Хотя пир я помню плохо. Меня не было за столом.

— Вот как? Не припомню.

— Меня заперли в моей комнате.

— Вот как?

— В тот день у меня впервые пошла кровь.

— А! – кивает он. – Значит, важный день для нас обоих. Ведь именно тогда Дункан приблизил меня к себе. С тех пор мое положение лишь упрочилось. А ты…

— Важный день для нас обоих, – соглашаюсь я.

Я разочарована в нем. Я ждала большего. Внезапно меня охватывает разочарование во всем.

Говорят, кровь хочет крови. Это, должно быть, о мужчинах: пролитая кровь вернется сторицей. А для женщин? Кровь хочет той крови, что носит, – общей крови матери и младенца. Каждая луна напоминает женщине, что ее кровь предназначалась для кого-то другого.

Макдуф отпивает из кубка, неловко ерзает.

— А как у вас с Гламисом? Я искренне сочувствую вашей утрате. Потерять ребенка. Даже представить не могу.

Наконец он это говорит. Я чувствую, как во мне поднимается печаль, переливается через край глубокого и темного колодца. Я могу лишь опустить лицо. Слова не идут. Но если Макдуф здесь именно ради этого – хочет выразить соболезнования, – то я могу простить ему очень многое.

— Это было нелегко.

Его лицо тоже темнеет.

— Моя жена плакала дни напролет, когда до нас дошла весть. Я сказал ей: он обрел покой среди ангелов. Ничто не может причинить ему вреда. Но… ты плачешь. Я напомнил тебе о страшном. Не стоило.

Это застает меня врасплох. Я позволяю слезам течь. Я так долго хотела услышать от него хоть одно доброе слово.

— Когда речь идет о наших детях, мы готовы на всё. Но мы пока остаемся на земле, среди живых, и должны жить настоящим, думать о будущем. Вот…

Он протягивает мне платок. Я беру его, вытираю глаза.

— Не сдерживайся, – говорит он. – Тебе нужно поплакать.

— Да, – тихо говорю я. Тише дыхания.

— Возможно, такова была воля небес. Возможно, по божественному замыслу его время пришло.

Я замираю, смотрю на него. Так говорит Макдуф и многие другие – что время ребенка может прийти. Но я отказываюсь в это верить.