Книга Рядом с солью, страница 194 – Кэтрин Ваз

Они остановились на расстоянии друг от друга. Его неустойчивость создавала впечатление, что пристань качается, так же как речной пароход с танцующими инвалидами в колясках. Его убило то, что Мэри надела лимонного цвета платье с вышитыми на воротнике кошками. Она гостила в нем у Линкольнов. На нее было так больно смотреть, что Джон улыбнулся Марселле, которая пристально за ним наблюдала (серьезный ребенок, боже мой, она уродилась в них обоих).

— Мэри, – позвал он и поспешил сократить расстояние между ними.

Она носила очки. У ребенка были зеленые глаза и волнистые волосы с темной стрелкой, указывающей на лоб. Они обменялись именами. Джон, это Марселла. Марселла, это мамин друг Джон. Марселла изучала взрослых, пока он откладывал свою камеру и пакет с фруктами цвета западного неба. От Мэри пахло гаультерией: они прижались друг к другу, чтобы их сердца могли поболтать. Марселла подняла его шляпу, когда та упала. Благоразумная: уделяет внимание деталям. Она его и не его. Вероятно, он попросил о встрече с дочерью, чтобы ее присутствие подтвердило то, что было ясно с самого начала: эта девочка провела слишком много лет с другим мужчиной, который стал ее отцом. Добавить к этому вечную правду, что Мэри замужняя католичка, которая – и она напомнила об этом Джону в письме – поклялась больше не ранить своего мужа. Но она продолжала обнимать его. Ее очки сдвинулись, когда он сжал ее и смахнул слезы. А она заплакала.

Во всех фантазиях и до этого самого момента он думал: она уедет со мной. Мы будем жить в Солт-Лейк-Сити, или в Лос-Анджелесе, или где она пожелает. Мы притворимся, что у нас нет прошлого. Это было невозможно. Он ничего не сказал, но она яростно закивала, закрыв глаза. Хорошо, O Meu Mais Do Que Tudo, зашептал он, а люди толпились вокруг них. Хорошо, моя любовь. Я знаю. Я знаю. Со стороны Эдварда было невероятно благородно подарить им эту встречу. Вот и все. Вот так Джон и Мэри будут любить: они откажутся друг от друга навсегда. Он не заберет дочку, даже собственную, у папы, которого она знала. Он не причинит вреда порядочному мужчине. Его тело, прижавшееся к Мэри, передало ей все это, и в душе он знал, что она знает, что он знает, что она знает. Джон сказал только:

— Хочешь хороших новостей, Мэри? Мэри, дорогая. – Он держал ее лицо в своих ладонях. – Твое растение смогло выжить в Мандарине. Я был там. Стюарты показали мне два новых куста.

Она сказала, что у нее больше нет сил выращивать что-либо. Они рассмеялись, только слегка. Ее туфли были жемчужно-голубыми, как внутренняя часть раковин моллюсков. Она выпалила:

— Мне так жаль. Джон, мне так жаль.

Нет. Нет, дорогая. Не за что извиняться.

— Я так скучала по тебе, – всхлипнула она. – Я думала, ты умер.

Марселла – полностью сформировавшийся и одновременно еще формирующийся ребенок – прислонилась к его боку. Он обнял ее и сказал, что они с мамой были друзьями в далеком месте, откуда они родом, а старые друзья очень волнуются, когда видят друг друга. Говоря по-португальски, чтобы скрыть смысл слов от своей девочки, Мэри сказала:

— Я должна была выйти за тебя замуж в первый раз, когда ты спросил.

— Послушай, дорогая, – сказал он. Марселла была похожа на те слуховые устройства, которые он помнил со школы для глухих в Джексонвилле – умные, высокочувствительные изобретения, улавливающие малейшие звуки. Он достал платок и промокнул лицо Мэри, чтобы сохранить ее соленые слезы – они впитаются в него. Он тоже заговорил по-португальски. – Эдвард был прав, что женился на тебе. Он будет продолжать заботиться о тебе, и я благодарен ему. – И Джон сломался, потому что был сломан. Он заплакал, и теперь настала ее очередь утешать его, когда он выпалил, все еще на их родном языке: – Я никуда не годен. Я не могу заботиться ни о ком из-за войны. Даже если бы ты была свободна, я не смог бы тебе ничего дать.