Книга Бухта Тихая. 30 лет нетихой жизни, страница 25 – Дмитрий Киселев

Незатейливые стихи, сочиненные зимовщицей Акиньшиной на метеостанции Диксон в середине 1920-х гг., как нельзя лучше передают атмосферу на обычной арктической зимовке того времени.⁶⁶ Можно представить, насколько невыносимой становилась она в случаях, когда ситуация усугублялась плохим снабжением и переработками. В начале существования станции в бухте Тихой не наблюдалось особых эксцессов, однако в своих мемуарах Михаил Муров упоминает «ссоры» и «крепкие разговоры», происходившие даже в первую полярную ночь. К счастью, тактичному, но волевому Илляшевичу удавалось умиротворять страсти. Тех, у кого не получалось держать себя в руках, просили пережидать приступы дурного настроения в своих комнатах.⁶⁷ Увеличение личного состава станции в последующие годы исключило возможность подобного целительного уединения.

Еще чаще, чем в раздражительности, эффект полярной ночи проявлялся в апатии и сонливости, одолевавшей всех, кто когда-либо работал на полярных станциях. В Тихой распространению этого внешне безобидного, но прилипчивого и опасного недуга способствовал либеральный распорядок дня: все зимовщики первой смены были обязаны вставать в 7 ч. утра, а после завтрака каждый был волен сам распределять свое время. В результате добрая половина «великолепной семерки» окончательно перестала отличать день от ночи и невольно мешала отдыху более организованных товарищей. Доктор Георгиевский был вынужден созвать чрезвычайное собрание коллектива, после долгих дебатов выработавшее «правила полярной ночи»: а) соблюдение распорядка дня, б) борьба с дневным сном, в) ежедневный двухчасовой лыжный пробег, г) ежевечерняя часовая пешая прогулка, д) соблюдение тишины в ночное время и е) запрет на освещение в доме № 1 после 23:00. На деле некоторые из правил оказались трудноисполнимыми – например, лыжные походы на пике зимы были наказанием по причине твердых, как скалы, заструг.⁶⁸

Физические здоровье коллектива не внушало опасений в течение всей смены. Хотя уже к середине декабря 1929 г. на станции не осталось никаких овощей, свежая медвежатина, как всегда, служила отличным средством от цинги. Более или менее серьезное инфекционное заболевание поразило одного Кренкеля, при весьма необычных обстоятельствах подхватившего грипп. К встрече нового 1930 года радист решил приодеться и достал из чемодана долго лежавший без дела выходной костюм. Спустя пару дней Кренкель слег: по всей видимости, вирус присутствовал где-то в складках одежды и быстро одолел организм, «расслабившийся» в стерильной атмосфере высоких широт. Даже этот случай не доставил много хлопот станционному врачу, однако, как показали события последующих лет, все могло обернуться по-другому.⁶⁹

Еще одним источником опасности для зимовщиков была арктическая фауна. Каждый выход на улицу требовал осторожности, так как белые медведи постоянно бродили поблизости. Даже опытным обитателям станции понадобилось время, чтобы выработать бдительность – трое их них едва не поплатились за это. Как-то раз повар Знахарев отправился к приткнувшемуся у станции айсбергу, чтобы наколоть льда для кухни. Оставив винтовку в нескольких шагах, кок увлекся делом, как вдруг рядом возник огромный медведь. Собрав всю храбрость, Знахарев пошел на зверя с топором. Исход этой встречи мог быть весьма плачевен, если бы не собаки, напавшие на медведя с тыла. Воспользовавшись суматохой, повар сумел добраться до оружия и… промахнулся на близкой дистанции! В этот момент раздались выстрелы Илляшевича и Алексина, уложивших медведя и презентовавших шкуру Знахареву в награду за пережитый страх. В другой день начальник станции отправился в баню в одиночку и пережил настоящую медвежью осаду. Пока зверь ломился в дверь домика, Илляшевич выбрался через боковое окошко и в одном белье добрался до кают-компании. Однако самое неприятное приключение пережил каюр Алексин, спасшийся от гибели только благодаря самоотверженности овчарки Грефа.⁷⁰