Книга Бухта Тихая. 30 лет нетихой жизни, страница 24 – Дмитрий Киселев

К этому времени обитатели бухты Тихой уже давно жили в условиях глухой полярной ночи, накрывшей острова в конце октября 1929 г. Первые месяцы смены были наполнены разнообразными бытовыми хлопотами: зимовщики перенесли с пляжа на склад около 120 тонн (!) грузов, а затем завершили отделку жилого дома, оббив его наружные стены толем. Погода не слишком оправдывала название бухты, поэтому любой выход на улицу осуществлялся в полной полярной экипировке, состоявшей из меховых ненецких малиц и пимов в сочетании с огромными ушанками. Выполняя просьбу Джанни Альбертини – руководителя итальянской поисковой партии, не добравшейся до архипелага летом 1929 г., – подчиненные Илляшевича даже совершили несколько лыжных экскурсий в окрестностях бухты. Никаких следов пропавших спутников Нобиле по-прежнему не наблюдалось, зато охотничьи трофеи пришлись весьма кстати: орава станционных собак ежедневно требовала обильного корма. Доктор Георгиевский следил за тем, чтобы каждый зимовщик регулярно употреблял свежую медвежью кровь – старое антицинготное средство.⁶⁵ В отношении продуктов и другого снабжения бухта Тихая находилось в более выгодном положении, чем многие другие советские полярные станции того времени. Единой структуры, координировавшей работу изолированных научных баз в Арктике, в стране все еще не было. В результате разные хозяева по-разному содержали разные станции. На Новой Земле и на южном побережье Карского моря, где метеорологи находились в подчинении Северного управления безопасности кораблевождения, или Убеко Север, случаи цинги были обычным делом даже в конце 1920-х гг. Другую станцию, организованную Якутской Академией Наук на Ляховских островах (Новосибирский арх.) в 1928 г., вскоре пришлось частично эвакуировать из-за угрозы голода. Бухта Тихая, подчинявшаяся главному полярному институту страны и опекавшаяся влиятельными людьми из правительства, не знала подобных неприятностей, однако даже ее персонал не был застрахован от пагубного влияния полярной ночи.

В те времена недомогания и другие негативные реакции людей на холод, изоляцию и продолжительную тьму считались неизбежными. Отбора персонала по индивидуальным характеристикам и психологической совместимости и подавно не существовало. Как следствие, история Российской Арктики знает случаи, когда безобидные с виду ситуации и мелкие взаимные придирки перерастали в нешуточные конфликты. В 1930 г. советский журналист и писатель Макс Зингер принял участие в экспедиции к западному побережью Таймыра, организованной Комитетом Севморпути в интересах промыслового дела. Посещая метеостанции, отдаленные поселки и охотничьи становища, он записал несколько трагикомических историй о недоразумениях среди зимовщиков. В одной из таких замкнутых команд внезапно объявилась муха, завезенная в чьем-то багаже и отогревшаяся в тепле жилища. Внезапно напомнив людям о доме, докучливое насекомое было всеобщим любимцем, покуда один из мужиков не прихлопнул его в минуту рассеянности. Его товарищи пришли в такую ярость, что дело не обошлось без мордобоя^[10]. Другому бедняге досталось от коллег по метеостанции из-за его обыкновения завершать любой разговор фразой «Ну-с, вот и великолепно!» У третьего вошло в привычку каждое утро, после завтрака, подходить к окну и отпускать одну и ту же реплику: «Ну и погодка, черт бы ее драл!» Это повторялось изо дня в день, с одной и той же интонацией, одним и тем же выражением лица, сопровождаясь барабанной дробью пальцев по подоконнику. Не стоит уточнять, чем закончился этот анекдот.