Книга Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции, страница 89 – Жорж Дюби

Проблемы инцеста, как я уже говорил, затрагиваются в 12 письмах из 30. Иво излагает доктрину Гильдеберту Лаварденскому^[205]: поскольку «брак был священным с самых начал человеческого рода, это состояние естественное». Заметно, что идея сакральности брака все больше закрепляется: подобно членению общества на три функциональных сословия, брачные законы тоже считаются теперь установленными ab initio, в доисторические времена. Расторгнуть брак невозможно, если для этого нет повода, предусмотренного «законом» и Церковью: блуда. Впоследствии, однако, появился еще один повод для развода – «с развитием христианской религии», то есть уже в ходе истории, в результате деятельности культуры, а не природы. Нигде больше, кажется, так выразительно не проявляется смущение правоведа перед взаимоисключающими требованиями, с одной стороны, моногамии и, с другой, строгого запрета кровосмешения. Этот повод появился потому, что «в соответствии с апостольским учением, брачный союз должен быть достойным, ничем и ни в чем не запятнанным». Иво ссылается на honestas, некую порочность, но больше о ней нигде и ничего не говорит. Он не может привести внятные аргументы, подкрепленные конкретными авторитетными текстами, чтобы оправдать настойчивые требования священников. Не было никакого толка от интеллектуального багажа, от выверенной классификации канонов и их внимательнейшей критики: решения не находилось. Составляя в 1164 г. генеалогию графов Фландрии, один монах из Сен-Бертана откровенно и просто выразился по поводу Балдуина VI, отлученного вместе со своей женой, которая была вдовой одного из родственников: «Инцест хуже неверности»^[206].

Кровосмесительные связи по-прежнему оставались обычным делом. Судя по всему, рыцарей гораздо меньше, чем священников, волновало, что женщина, с которой они смешивали кровь, происходила из не слишком отдаленной ветви рода. В какой-то мере отвращение к инцесту испытывали и они – наряду со страхом зачать неполноценное потомство, на который напирали и наиболее ригористичные сторонники реформы, такие как Петр Дамиани. На этом же страхе играет и автор «Романа о Фивах» (ок. 1150 г.), вводя в повествование о двух враждующих братьях и историю Эдипа^[207]. И все же в целом миряне относились к этому запрету заметно проще. Когда епископы начали требовать, чтобы будущие супруги князей и рыцарей не состояли с теми уже не в третьей, а в седьмой степени родства, те не могли понять, чем эти требования вызваны, – притом что параллельно многие священники, балансируя на грани ереси, неустанно повторяли, что Церкви не пристало заниматься этими сугубо плотскими вопросами. Генеалогические расследования интересовали их обычно лишь в тех случаях, когда на основании вскрывшихся родственных связей можно было разорвать ставший ненужным союз.

Инициатива могла исходить от главы рода: так, к примеру, старый король Филипп и его сын Людовик хотели, чтобы развод был официально провозглашен полным составом суда^[208]. Могла она исходить и от прелатов, желающих расстроить проект неугодного им брака^[209]. В любом случае в суд вызывали «благородных, происходящих из одного линьяжа»: принеся клятву перед церковным судом, они публично перечисляли, кто, кому и в какой степени приходится родственником^[210], а обученные грамоте клирики записывали их показания. Таких родословных со временем становилось все больше, и ими не переставали пользоваться. Я уже упоминал о генеалогии, с помощью которой граф Фульк Решен развелся с одной из своих жен. «Под рукой» у Иво Шартрского было целое собрание генеалогических древ, «которые начинаются со ствола и продолжаются, степень за степенью, до нужных лиц» – то есть построенных по модели библейских генеалогий.