Книга Рыцарь, женщина и священник. История брака в средневековой Франции, страница 75 – Жорж Дюби

Первой подобной обязанностью было облегчить страдания души покойного: добиться этого можно было благочестивыми практиками, и, как мимоходом упоминает Гвиберт, они были действенными. Он рассказывает, как однажды его матери было видение: она увидела своего мужа таким, каким он был при жизни. Призрак напоминал воскресшего Христа: он так же запрещал прикасаться к его телу и был ранен в бок. У ног его лежал плачущий младенец. В этом случае, однако, ранение в бок, в то место, откуда была взята Ева, означало нарушение брачных законов: Гвиберт убежден, что его отец согрешил, взяв сожительницу после того, как заключил desponsatio. В этом он солидарен с Иво Шартрским, который в то же самое время всеми силами пытался добиться того, чтобы процедура обручения считалась необратимой, даже если свадьба не состоялась, чтобы единение воль связывало супругов даже в том случае, если они не соединились телами. Сожительство в ту эпоху все меньше и меньше отличалось от блуда, поэтому Гвиберт считает своего отца распутником и двоеженцем. Младенец же у его ног – умерший без крещения бастард, и плачет он, потому что страдает. Жена вопрошает: что же делать? Покойник отвечает, что ей нужно раздать милостыню, и заодно открывает имя своей любовницы. Оказалось, что она жила в одном с ними доме: еще одно указание на распространенную в знатных семействах сексуальную невоздержанность. Ради спасения души бастарда добрая мать усыновила оставшегося без родителей младенца: таким образом она взяла на себя вину за рождение первого и в качестве покаяния обрекла себя на беспрестанные капризы второго. Вновь отметим, что ее поступок указывает на то, что у женщин из благородных семейств не было принято заниматься младенцами.

Вдовство также обязывало ее поститься, прилежно посещать богослужения и прежде всего щедро раздавать милостыню. Все доходы от наследственного имущества мать Гвиберта передавала бедным – к великому сожалению родичей мужа. В конце концов через 12 лет у нее ничего не осталось^[149]. Ей было уже за 30, ее окружали мужчины, и замуж она выходить не хотела. Мало-помалу она становилась все более зависимой от священников, в частности от обучавшего ее сыновей клирика, которого она столовала у себя. Он толковал ее сны, объяснял, как ей следует поступить. Однажды утром, к великому изумлению детей, друзей и родни, она заявила, что хочет выйти замуж: ее новым мужем должен был стать Иисус, именно с ним она искала единения. Женщин в беде всегда окружают священники, высокопоставленные или не слишком, которые стремятся уловить их в свои сети и не терпят тех, кто им возражает: так, Гвиберт называет безумцем и одержимым человека, что носился по дому с криками: «Священники забили крест в зад этой женщине, не иначе!» Вскоре она действительно покинула дом в сопровождении своего исповедника и обосновалась неподалеку от монастыря Сен-Жермер. Она остригла волосы, говорила, что старше, чем была на самом деле, и жила как монахини. Это был решительный шаг. Через некоторое время к ней присоединился ее младший сын, тоже вступивший в монашескую обитель.

Гвиберт представляется мне чрезвычайно умным человеком, очень живо чувствующим. В нем угадываются черты, присущие всем мальчикам, поздно рожденным такими родителями. Те отрывочные свидетельства о его детстве, которыми мы располагаем, указывают на то, что он был ненужным ребенком, почти исключенным из семейной жизни из-за смерти отца, из-за младенца, которого усыновила его мать, чтобы искупить грех супруга. Ему была уготована церковная жизнь, а в рыцарской среде, в которой он рос, все внимание было приковано к его старшему брату, тоже рыцарю, и кузену – главе семейства, которого Гвиберт на дух не переносил^[150]. Горечь и отчужденность подталкивали его ближе к матери, вызывали в нем болезненную привязанность к ней^[151]: она была красива, скромна и, что самое важное, целомудренна – или, по крайней мере, питала отвращение к плотским делам, закрывая уши, когда кто-нибудь рассказывал неприличные истории, и сторонясь окружающих ее грубых и привычных к убийству воинов. Прицепившись к ее юбке, Гвиберт оторвался от нее в первый раз лишь в 1104 г., когда стал аббатом Ножана. Ему было тогда за 50. Аналогичным образом он был связан с Девой Марией: ей он был посвящен еще до рождения, она была для него недостижимым идеалом дамы и матери, образом без единого недостатка. В 20 лет, находясь в Сен-Жермере, он написал трактат о девстве, в котором опровергал Евсевия Кесарийского и доказывал, что апостол Павел не был женат. На примере Гвиберта прекрасно видна фрустрация младших сыновей: одни из них, пытаясь от нее избавиться, берут в руки оружие и отправляются навстречу неизвестности, похищая девиц или принимая участие в куртуазных ритуалах (то есть в более мягких формах похищения); другие же, становясь клириками или монахами, ожесточаются против всего мирского и телесного, против радостей брака и находят утешение в мариологическом^[152] культе. Так же как и вся «молодежь», принужденная к целибату родовой дисциплиной, Гвиберт держит зло на seniores, имеющих возможность жениться. Их образ в автобиографии Гвиберта воплощается в фигуре его отца, которого он осуждает, подобно тому как это делали в исследованных Пьером Боннасси хартиях XI в. молодые каталонцы, обвинявшие своих отцов перед судом в ереси, пьянстве и распутстве. Подобная озлобленность Гвиберта обусловлена, с одной стороны, страхом крови, насилия – одним словом, проявлений мужской силы. Он заметен в его трактате «О святых и их поручительстве»: ему противны лежащие в раках гнусные останки. С другой стороны – страхом перед всем, что связано с сексуальностью. Его выдают приведенные в автобиографии описания кастрации, все эпизоды, где он пересказывает слухи о ланских сеньорах, которые вечерами после сражений отрубали пленникам половые органы и подвешивали их за тестикулы. Гвиберт приводит также историю, рассказанную ему племянником аббата Клюни, – история, очевидно, ему понравилась, и он решил включить ее в текст. Речь в ней идет о молодом муже, виновном в том, что он слишком сильно любил жену^[153]: «не как муж, что было бы нормально, а как ростовщик – такая любовь ненормальна». Отметим, как в этом противопоставлении возникает сходство между неумеренной тягой к накоплению и к плотскому удовольствию.