Книга Постановка взгляда. Михаил Угаров о театре, в котором не играют. Лекции, семинары, интервью, страница 115 – Елена Ковальская, Михаил Угаров, Иван Угаров

Угаров: Хорошо. Кто у нас дальше? Елена Шалкина.

Шалкина: Это история, подслушанная в поезде. Я ее просто записала. Два человека разговаривают, две дамы лет по тридцать-тридцать пять, я полагаю.

(двое студентов читают по ролям)

– А когда она начала так, Ну как бы, хрипеть, меня вообще ужас охватил. Я так на нее сижу, смотрю в спину, и думаю: а вдруг она сейчас не помрет? И все, тогда, понимаешь, бесконечность такая. Ну тут я не знаю, на меня нашло, или что, мне ж там сколько тогда было? Ну и… А у меня подушка на кровати лежала, и я ее взяла и ей на лицо положила. Ну я не знаю, зачем. Ну вернее, я сижу, смотрю и понимаю: она не дышит, в общем. То есть я ей ниче там не делала, короче, не суть. Главное, в этот момент мать вошла. Она вообще мне ниче не сказала, просто посмотрела на меня, а я тоже не знаю. Ну и говорю: «Бабка умерла, кажется».

– А мать че?

– Она вообще ничего, вообще ничего мне не сказала. Так, посмотрела, говорит: «А!» И из комнаты вышла. Потом зашла, а я все так же сижу, и подушка лежит. Белая такая, там еще прострочено в углу было. Она подушку убрала и потом опять вышла. Я не то что, там, замышляла… Но хотя, нет, в душе хотела, конечно, но просто, не знаю… Я, короче, уже как? Я, короче, была настроена, что сейчас она – все. Я не думаю, что я ее там, я ж ниче, не это. Просто мать думает, что это я, наверное. Просто, как бы, как, она же лежала год к тому моменту, ну и пролежала весь год.

– Ну да-а-а, это жопа. У меня же дядька, отец с братом, он же с нами все время тогда жил. Ну и он вообще в черную гору… Когда он по этому делу под лед провалился, ты веришь – нет, никто даже траур особо там… Ниче, это, ну то есть, пришли, там, потом уже его товарищи, все дела. Ну че? Похоронили и забыли.

– А у нас же как? Две комнаты было, и она в одной, а я – в другой, с матерью. А к матери участковый, который Борис, ходил. Он и сейчас ходит. И знаешь, меня выворачивало всегда: типа, он в восемь должен прийти, к примеру, в семь мать воду греет, и еще так комментирует че-то себе, бормочет: «Надо кормилицу помыть, Борюсика порадую».

– Че-че помыть?

– Че, ну она так называет… Он как придет, меня – к бабке сразу, в комнату. А меж комнатами ширма такая была, в зеленый, знаешь, в такой, сука, зеленый горошек. Я на всю жизнь прямо запомнила, потому что лежишь – и ширма перед глазами. А рядом, на койке, бабка бухая лежит, она под себя как будьте любезны могла сходить, там амбре такое стояло!

– Слушай, погоди. А отец твой с вами не жил? Я его вообще не помню.

– Ну в детстве, как у всех, был летчик, а оказалось, как всегда. Я сроду его не видела, когда выросла, мать только так о нем говорила: что он – мудак, и знать меня не хочет. Ну то есть, вроде не то чтобы «Борюсик, Борюсик!», но он хоть шоколадки носит.

– Так… У него же семья была, по-моему?

– Она у него есть. Да, то, что он к ней ходит, все знают, и жена его, и дети. Это у них привычка уже, типа, никто, ниче не в курсе. А еще знаешь, он утром уходил когда, ну ты его помнишь, да?

– Смутно, если честно.

– Ну у него такие усы, и он гордился ими так, не знаю. И он каждое утро их подстригал. А у меня ножницы были, любимые, знаешь, такие, с зелеными наконечниками. Они острые были! Я их вообще, там, никому не давала, в школу их носила, хрен знает че, но любила их ужасно! А он их брал и свои усы ими подстригал. Меня это выводило просто дико! Он их так, волосинки: чик, чик. Я их даже прятала. А мать все равно заставляла их ему давать. Они острые, и ему удобно было.