Книга Волчий клан 3, страница 116 – Валерий Муллагалеев

— Всё, — сказал я, опустив ятаган. — Никто наверх не выйдет.

Терехов вылез из-за угла, посмотрел на меня круглыми глазами.

— Господин барон, это же было пороховое оружие!

— Да. Хорошо, что не осталось свидетелей. Верно, Игнат Тихонович?

Он открыл рот. Закрыл. И промолчал.

* * *

Победа — это хорошо, а победа без потерь — еще лучше.

У Игоря была рассечена бровь и, возможно, треснуло ребро — он этого не признавал, но дышал коротко и морщился. У Третьяка вся грудь и спина в царапинах. Он заявил, что повреждений нет и попросил воды с маслом. Терехов был цел до неприличия, чем сам был потрясен.

А Влада так и лежала.

Игорь перенес ее в дом и устроил на плаще. Дышала она ровно, лицо спокойное, только очень бледное. Накрашенные алой помадой губы выделялись на этой белизне пугающе.

С телами разобрались просто: стащили в осыпь и спихнули вниз. Бездонная пропасть стала братской могилой для тридцати с лишним человек. Возился в основном Третьяк, потому что после боя ни у кого не было сил, а голем не устает.

Собрались у костерка из обломков древней мебели.

Батыр сидел чуть в стороне и перебирал четки, глядя в темноту. Я подсел к нему. Щелканье четок прекратилось.

— Твой атаман мертв, — сказал я.

— Я заметил, — сказал Батыр.

— Ты не обязан идти с нами. Если хочешь — возвращайся домой.

— С самого начала я был здесь только из-за тарида.

— Почему ты оберегаешь его, Батыр?

Он долго молчал. Четки недвижимо висели на кончиках пальцев.

— Есть люди, которые держат небо, — сказал Батыр наконец. — Не руками. Просто — держат. Тарид ходит по земле без дома, без рода, без имени. Он ничего не берет и ничего не просит. Пока такие есть — мир живет. Кончатся такие — кончится и мир.

Он повернул ко мне смуглое лицо. В его глазах не было фанатизма, только непоколебимая уверенность и тот вид усталости, какой появляется при безнадежной попытке объяснить истину обывателю.

— Атаман поднял руку на тарида, — сказал Батыр. — Он не человека убивал. Он опору рубил. Такое нельзя, Георгий-бек. Ни атаману, ни отцу, ни хану. Никому.

Я оглянулся.

Рюмин сидел шагах в двадцати, у стены, спиной к нам, и курил.

Не знаю, слышал ли он. Наверное, слышал — акустика в этом городе отменная.

Он просидел так до глубокой ночи, зажигая одну сигарету от другой, и никому не сказал ни слова. И действительно тарид!

* * *

Влада очнулась под утро.

Было мое дежурство. Оно затянулось, потому что я не хотел будить Игоря. Пусть братишка восстановится после боя. Он спал рядом с Владой, привалившись к стене и накинув на плечи одеяло. В пальцах у него была зажата злополучная записка к Шишигину.

Я услышал, как у Влады сбилось дыхание. Она заворочалась и открыла глаза. Пару секунд ее лицо было расслабленным и заспанным, но потом она заметила Игоря.

Лицо ее исказила гримаса, она резко села и уставилась на меня, стоящего в дверном проеме.

— Атаман показал мне записку, — сказала она.

— Показал, — сказал я.

— Это мой почерк, Лютиков. — Она повела плечами, поморщившись. — И печать моя, родовая, я ее из футляра не вынимала с самого Вельграда.

— Ага.

— Но я ее не писала.

— Я знаю, — сказал я.

Она воззрилась на меня, приоткрыв рот.

Я редко видел на человеческом лице такую растерянность. Влада Громова, которая с первого дня держала гордую осанку и цедила слова через губу, сейчас сидела на плаще, растрепанная, бледная, и смотрела на меня, будто девочка, оставленная в песочнице под дождем.