Книга Мифы близкого будущего, страница 274 – Джеймс Грэм Баллард

Джонсону было приятно, что этот, некогда пустынный, бесплодный остров, нетронутый осколок природы, расположенный в семи милях к северо-востоку от побережья Пуэрто-Рико, произвел на нее такое сильное впечатление. Будучи человеком скромным, он признавал ответственность за трансформацию неприглядного атолла, практически свалки, оставленной американской армией после Второй мировой войны. Впервые за свою короткую жизнь Джонсон произвел на кого-то впечатление, и молчаливое изумление биолога пробудило в нем чувство гордости за свои достижения.

Ее имя он узнал из бирки на научном оборудовании, которое хранилось на моторке. Однако он до сих пор не подходил к ней и даже не разговаривал, стесняясь своих грубоватых манер, заношенной одежды и впитавшегося в нее едкого химического запаха, закрывшего ему вход в матросские бары по всем Карибам. И вот теперь, в четвертое утро, она не появилась, и он уже сожалел, что так и не набрался смелости подойти и представиться.

Глядя в расчерченные кислотой окна капитанского мостика, он видел свисающие со стены леса цветочные террасы. Месяц назад, когда Джонсон сражался с заблокированным рулевым колесом легшего на борт судна, между обвалившимися армейскими бараками и захороненными в дюнах цистернами из воды росло лишь несколько чахлых пальм.

Теперь же, по причинам, которые Джонсон предпочитал не обсуждать, здесь появилась совершенно новая растительность. Пальмы поднимались в бодрящий карибский воздух, словно флагштоки с окрашенными свежим зеленым соком знаменами. Вокруг них, на песчаном грунте, стелились цветущие лианы и зеленела будра плющевидная, голубые листочки которой напоминали пеструю металлическую фольгу, словно полуночный садовник поливал их неким секретным растительным эликсиром, пока Джонсон спал на своей койке.

Он надел принадлежавшую Гэллоуэю фуражку и повернулся к замызганному зеркалу. Потом вышел на палубу за штурвальной рубкой и вдохнул раздражающе едкий воздух лагуны. Химическая вонь по крайней мере маскировала другие запахи, витавшие в капитанской каюте: протухший букет застарелого пота, дешевого рома и дизельного масла. Он уже серьезно подумывал о том, чтобы вернуться из каюты Гэллоуэя в подвесную койку на полубаке, но, несмотря на вонь, чувствовал, что должен оставаться в каюте. В тот момент, когда Гэллоуэй с последним проклятием шагнул в единственную спасательную шлюпку, он, Джонсон, стал капитаном обреченного суденышка.

Провожая взглядом Гэллоуэя, четырех матросов-мексиканцев и усталого инженера-португальца, он пообещал самому себе, что будет спать в капитанской каюте и есть за капитанским столом.

Проведя на море пять лет, побывав и юнгой, и палубным матросом на контейнеровозе, перевозившем химические отходы, он получил под свое командование этот допотопный «грузовичок», курс которого лежал прямиком на дно Карибского моря. Джонсон ступил на кормовой трап, выпрямился, коснувшись запотевшей обшивки корпуса, и спрыгнул на мелководье. Осторожными шагами он побрел через желтовато-зеленую пену, сочившуюся из стальных бочек, сброшенных им с палубы.

Добравшись до чистого песка над линией прибоя, он стер изумрудно-зеленую краску с джинсов и кедов. В лагуне накренившийся на правый борт «Просперо» напоминал взорвавшуюся коробку с красками. Из составленных на фордеке бочек с химическими отходами все еще вытекало через шпигаты ядовитое содержимое. Еще более зловещий, хранившийся в трюме груз – безымянные побочные продукты органического происхождения, принятые капитаном Гэллоуэем за взятку и не указанные в судовом манифесте, – успел растворить ржавую обшивку и пролил в лагуну жуткий спектр фосфоресцирующей лазури и индиго.