Онлайн книга «Мифы близкого будущего»
|
Трагедия оказала на его дочь почти что катастрофическое влияние – полный нервный коллапс, кататония, медленное, но болезненное восстановление в хосписе, на счета которого Гастон Броссар после смерти жены отчислял щедрые пожертвования. Анамнез, набросанный на скорую руку младшим коллегой профессора Дирейна, добросовестно съездившим навестить пациентку в Ванс, описывал рецидивирующий дерматит, усугубленный хроническими анемией и анорексией. Сидя в своем удобном кресле, огороженный стеной от очереди богачей-пациентов среднего возраста, я вдруг всерьез задумался об этой юной сиротке, затерянной где-то высоко в горах над Ниццей. Быть может, сыграло роль мое воспитание – жизнь с отцом-антиклерикалом и матерью-карикатуристкой давала о себе знать! – но я сразу почему-то заподозрил хоспис Богоматери Лурдской в дурной игре. От самого названия веяло зловещим союзом шарлатанства и религии, и неуравновешенной девушке-наследнице, попавшей в такую сеть, можно было лишь посочувствовать. Хладнокровные опекунши почти наверняка специально держали ее в плачевном состоянии, чтобы поток бережных отчислений из фонда ее отца не прерывался. Уж мне-то было хорошо известно, что порой дерматит, анорексия и анемия – очень удобные эвфемизмы для антисанитарии, недоедания и отсутствия ухода. * * * В следующие выходные я отправился в Ванс на собственном автомобиле: с профессором Дирейном приключился сердечный приступ, и он выпал из рабочего графика. Перед моими глазами стоял образ несчастной девушки, угнетаемой злыми монахинями-интриганками по указке расчетливой и охочей до легких денег матери-настоятельницы. Мою наивность, как вскоре открылось, иначе как преступной назвать было нельзя. Хоспис Богоматери Лурдской оказался совершенно новым, построенным по специальному проекту зданием с хорошо освещенными палатами и залитыми солнцем террасами. Внутри витал очевидный дух приверженности современной медицине и преданности благополучию пациентов; многих я увидал еще на подступах – сидящими на просторных газонах и непринужденно болтающими с друзьями и родственниками. Сама мать-настоятельница, как и все ее коллеги, была образованной и умной женщиной с приятными манерами, сильным открытым лицом и руками – я всегда сразу подмечаю подобное, – привычными к тяжелой работе. — Хорошо, что вы прибыли сюда, доктор Шарко, – сказала она. – Мы все уже долгое время беспокоимся за Кристину. Не сочтите за неуважение к здешним врачам… но я уже не раз думала о том, что ее случай предполагает подход, отличный от традиционного. — Вы о химиотерапии? – попробовал угадать я. – Или о курсе лучевой терапии? Там, где я работаю, собираются поставить первый в Европе бетатрон[57]… — Я не совсем об этом. – Взгляд матери-настоятельницы задумчиво зашарил по столу, будто она уже засомневалась в целесообразности моего визита. – Как мне кажется, в ее случае важнее излечить душу, а не тело. Но лучше вам, конечно, взглянуть на нее своими глазами. Тут пришел мой черед сомневаться. С самых ранних дней бытности студентом-медиком я принимал в штыки психиатрию и ее апологетов – слишком уж терпеливой ко всяческим псевдонаучным теориям и маргинальным личностям, а потому недостойной доверия и даже опасной она мне казалась. Покинув хоспис, мы поехали по горной дороге к особняку Броссара, где юной больной дозволялось пребывать по несколько часов в день. Интенсивность ее приступов, как объяснила мне мать-настоятельница, нервировала других пациентов, и здесь, в этом громадном замке, в тени палладианского фасада которого лежала терраса с умолкшим фонтаном, девушке было куда комфортнее. Здесь, видимо, все еще были живы воспоминания об ушедших отце и матери. |