Книга Фиктивная семья для Айсберга, страница 43 – Лина Каро

Больше мы в ту ночь не сказали друг другу ни слова. Да и зачем?

Я слушала его ровное дыхание, чувствовала под щекой тепло его кожи и медленно проваливалась в сон.

А обо всем остальном подумаю завтра.

Марк

Утром я сбегаю из собственного дома. По-другому это не назовешь. Встаю затемно, еще до шести, одеваюсь, не включая свет, и выхожу, стараясь не скрипнуть дверью, как вор или мальчишка, который боится, что его застукают. Я, Марк Рихтер, крадусь по своему же коридору мимо двери, за которой спит женщина, которую я вчера едва не поцеловал в детской палатке.

Потому что знаю: если увижу ее утром на кухне, домашнюю, сонную, с этой смущенной улыбкой, то не смогу сделать вид, что ничего не было. А делать вид я обязан. У нас контракт.

В офисе я с порога вцепляюсь в работу, как утопающий в спасательный круг: совещание, отчеты, звонки. Потом отдел кадров приводит кандидаток на место помощницы, пять штук, одну за другой. Первая слишком громко смеется. Вторая путается в датах, и я тут же вспоминаю другие перепутанные билеты и чьи-то испуганные голубые глаза. От третьей так несет приторными духами, что начинает болеть голова. Четвертая смотрит с таким откровенным интересом, что хочется вызвать охрану. Пятая идеальна: собранная, четкая, без лишних эмоций. Именно такую я искал бы еще неделю назад.

Отказываю всем пятерым.

Ольга весь день помогает мне онлайн: разбирает из дома мою почту, держит звонки и вежливо делает вид, что не слышит, как я рявкаю на каждого, кто заходит в кабинет.

— Марк Германович, может, вам отдохнуть? — осторожно спрашивает она под вечер.

— Я в порядке, — отрезаю я.

В наушнике повисает такая выразительная пауза, что всё становится ясно без слов: не верит ни на секунду.

Меня бесит всё: медлительные юристы, секретарша из соседнего отдела, которая слишком долго несет кофе, и сам кофе, горький, пережаренный, не такой, как… На этой мысли я себя одергиваю и больше к чашке не притрагиваюсь.

Сижу в офисе до последнего. Девять, десять, одиннадцать. Охранник дважды деликатно заглядывает напомнить, что здание пустеет, а я смотрю в монитор и не вижу ни одной цифры.

Домой возвращаюсь после полуночи. В особняке идеально, мертво тихо: ни детского смеха, ни топота маленьких ног, ни звона посуды на кухне. Ровно то, чего я хотел все эти годы и ради чего строил этот дом. Мне бы радоваться.

А я стою в темной прихожей и сам не замечаю, как ищу глазами детские ботиночки у двери, серого зайца, забытого на диване, светлую макушку в конце коридора. И ее, в мягкой бежевой кофте, с чашкой в руках и этим вечным вызовом во взгляде.

Никого. Они спят.

Прохожу мимо их комнаты. Дверь прикрыта, но я прекрасно помню, что там, посреди ковра, стоит палатка, которую мы вчера собирали втроем. Ловлю себя на том, что улыбаюсь при одном воспоминании, и злюсь на себя еще сильнее.

Ложусь, закрываю глаза, переворачиваюсь на другой бок, потом на спину. Половина второго. Смотрю в потолок.

В голове слишком много Ксении. Она повсюду: в моих мыслях, в комнатах, в самом воздухе этого особняка. Ее тонкий запах полевых цветов, кажется, намертво въелся в мебель, в стены и в меня самого.

К трем часам понимаю, что не засну. Сбрасываю одеяло и спускаюсь в подвал, в тренажерный зал. Мне жизненно необходимо выпустить пар, пропотеть до изнеможения, иначе этот перегруз просто сорвет мне предохранители.