Книга Фиктивная семья для Айсберга, страница 40 – Лина Каро

Война продолжается.

Елена уходит через час, оставив стопку подписанных бумаг.

Я сижу и смотрю в стену. Слез нет. Я всё выплакала еще в ту первую ночь, на старом диване в будущей детской у Ольги.

Есть только черная, глухая тоска.

И самое страшное — я тоскую не по нему. Не по Диме.

По ней. По Кристине.

По единственной подруге, которой верила больше, чем себе. Которой рассказывала всё — тайны, страхи, всю изнанку своего брака. То, что из гордости не говорила даже маме.

Я несла всё это ей. А она…

А у меня теперь никого. Ни мужа, ни подруги, ни дома. Даже позвонить и поплакаться некому.

Глаза начинает резать. Я заставляю себя встать. Надо занять руки. Срочно. Иначе сойду с ума.

День проходит как в тумане. Мы с Даринкой строим из кубиков города, обедаем, я укладываю ее на дневной сон, а потом ловлю себя на том, что всё время смотрю на часы. Пять вечера. Шесть. Семь.

Вечером Даринка засыпает в обнимку с зайцем, а Марка всё нет.

Я не жду, упаси бог. Просто замечаю. Без него огромный дом кажется совсем пустым, и это странно: оказывается, я уже привыкла к его шагам. Он всегда возвращается поздно, приносит с собой запах дорогого парфюма и осенней свежести, но возвращается. А сегодня тишина.

В полночь прохожу мимо кабинета: там темно. Не вернулся.

Ложусь и долго смотрю в потолок, пока не проваливаюсь в тяжелый, тревожный сон.

Среди ночи меня будит странный звук. Глухой удар, пауза, снова удар. Сажусь в постели и прислушиваюсь: нет, не приснилось. Звук идет снизу, из цокольного этажа.

На цыпочках иду на звук: по коридору, потом вниз по крутой лестнице в подвал, где я ни разу не была. В конце перехода приоткрыта массивная дверь, из щели бьет яркий свет. Осторожно заглядываю.

Личный спортзал: зеркала, хромированные тренажеры, а посреди зала тяжелая кожаная груша. И Марк.

Он яростно бьет грушу. На нем только спортивные шорты, он мокрый насквозь: пот блестит на спине, на широких плечах, на руках, и мышцы перекатываются под загорелой кожей при каждом ударе.

Замираю на пороге и боюсь вдохнуть. Он меня не видит. Или делает вид.

Подглядывать неловко. Делаю шаг назад, чтобы тихо уйти, и подошва тапка предательски скрипит по полу.

Марк останавливает грушу ладонью и оборачивается. Смотрит в упор, грудь тяжело ходит ходуном, и молчит.

— Я… я услышала звук, — оправдываюсь я, сжимая край кофты. — Всё равно не спала.

Он молча берет с тренажера полотенце, вытирает лицо, шею, грудь. Я отвожу глаза к зеркалу, но поздно: картинка уже отпечаталась в памяти.

— Тоже не спится? — глухо спрашивает он, забрасывая полотенце на плечо.

— Да. Есть немного.

— Хочешь? — он кивает на грушу.

— Что?

— Позаниматься. Выпустить пар. Тебе это сейчас нужно, Ломакина. Поможет.

Смотрю на грушу, потом на свои тонкие бледные руки. Самое тяжелое, что я в жизни била, это подушка.

Но что-то дикое внутри кричит: «Да. Давай. Иначе ты до утра будешь крутить в голове этот ад. Дима. Кристина. Твоя квартира, твоя постель. Как тебя вышвырнули под дождь с ребенком на руках и даже не позвонили».

Лучше бить этот кусок кожи, чем сходить с ума.

Подхожу ближе. Марк отступает на шаг, давая мне место, и без лишних слов разворачивает меня боком к груше: ставит ноги, поднимает мои руки к лицу, поправляет локоть.