Книга Фиктивная семья для Айсберга, страница 39 – Лина Каро

Тихонько, чтобы не разбудить дочку, выбираюсь из постели и иду на кухню. Ставлю кофе и смотрю в панорамное окно. Мокрый двор пуст, по дорожкам растекаются лужи, и мне вдруг становится так одиноко, что хочется выть.

Беру телефон и набираю маму. Просто чтобы услышать родной голос

— Ксюшенька! Доченька! — тут же взрывается трубка родным голосом. — Ну как вы там? Как Даринушка?

— Всё хорошо, мам. Правда, всё замечательно, — отвечаю я преувеличенно бодрым голосом, таким звонким, что самой становится тошно.

— А Димочка как? Всё так же много работает, бедняга?

В горле встает ком, глаза щиплет. Пальцы так сжимают телефон, что белеют костяшки.

И я привычно вру:

— Да, мам. Работает. Очень много заказов сейчас.

— Ну и слава богу, кормилец наш, — вздыхает она. — А ты сама как? Не болеешь? На работе не устаешь?

— Нет, мамуль. Всё в порядке. Не переживай.

Я вру ей всегда. Сколько себя помню. Если я вывалю на нее хоть крупицу правды, она зальется слезами и сляжет с давлением. Не хочу, чтобы она знала, что ее взрослую дочь выставили на улицу, как паршивую собаку. Что меня предали самые близкие. Что я сижу без копейки, с ребенком, в чужом огромном доме у чужого мужчины.

Мне хочется закричать в трубку: «Мама, забери меня!» Как в детстве, когда я разбивала коленки и бежала к ней через весь двор. Но я больше не маленькая.

Дмитрий выгнал нас под дождь. И за пять дней ни разу не позвонил. Ни одного сообщения. Ни разу не спросил, где мы, живы ли, есть ли Даринке что поесть.

Как будто нас никогда не было. Как будто Даринка ему не дочь, а я не жена, с которой он прожил пять лет.

Пять лет — и ноль на выходе.

Я верила, что у нас семья. А он просто вычеркнул нас.

Нажимаю отбой и смотрю на погасший экран.

И вдруг думаю: а как там сейчас Кристина?

Не хочу. Мне противно. Но картинки лезут сами.

Она уже перебралась в мой дом? Ходит по моей кухне? Пьет из моих фарфоровых чашек, которые я так долго выбирала? Носит мой халат, который так хвалила, когда приходила в гости? Спит на моей подушке, еще пахнущей моими духами?

Или они уже собрали мои вещи и вышвырнули на помойку? Так же легко, как вышвырнули меня.

Перед глазами всплывает наша кухня. Полночь. Мы с Кристинкой секретничаем. И я, дура, со слезами рассказываю ей, как Дима отдалился, как больше не хочет меня как женщину, как мне одиноко в собственном браке.

Она слушала. Кивала. Гладила меня по руке.

— Ну что ты, Ксюш, не плачь. Всё наладится, вот увидишь. Всё у вас с Димкой будет хорошо.

А сама уже спала с моим мужем.

Наверное, потом они смеялись надо мной вдвоем. Пересказывали друг другу мои слезливые жалобы. «Представляешь, она мне вчера опять жаловалась…» От этой мысли меня скручивает так, в груди становится больно.

Внутри, вместо обиды, медленно закипает злость. Холодная, глухая. Слезы высыхают.

Хватит, Ломакина. Праздник жалости к себе окончен. Завтра приезжает Хартман, и я должна быть сильной. Ради Даринки. Ради того, чтобы с юристами Рихтера уничтожить Дмитрия в суде и забрать всё, что принадлежит моей дочери по праву.

Просыпается Даринка, мы завтракаем. Я прячу свою боль. Малышка убегает играть в детскую, а я иду на звонок.

На экране домофона — строгий силуэт адвоката Елены с неизменной кожаной папкой. Новые бумаги на подпись.