Книга Горицвет, страница 13 – Диана Чайковская

– Смотри, – их голоса были тихи и писклявы. Будто две израненные синицы голосили. – Смотри-и!

Она обернулась – и открыла рот: и деревня, и поле, что они минули треть лучины назад, пожирало пламя. Сомнений быть не могло: Смородина-река вышла из берегов и обрушилась на их земли! Её языки лизали дома, сквозь хруст древесины слышались людские крики и перезвоны стали. Горячая кровь заливала пшеницу, её капли змеями шипели на колосьях, ярко сияя на солнце.

Голова закружилась от запахов гари, грязи и гнили. Сколько тел уже лежало среди тех полей? Сколько ещё поляжет? И почему пресветлые боги не могут остановить это? Даже тот, новый, Андрушев, который милосердный? О, если бы он мог остановить жадное пламя и кровавый хмель, что плясал в затуманенных очах воинов.

…Очнулась Горяна рядом с Андрушем. Оказалось, она продремала в седле до заката. Карна и Желя исчезли, оставив горько-солёный привкус на губах и дикий страх – в душе. А впереди разрастался Житний Град, чей шум слышался издалека.

Как самому не стать чудовищем, когда из души сочится яд? Когда ты – больше скалящийся волк, чем человек? Когда хочется встряхнуть за шиворот каждого встречного и окунуть его носом в собственные промахи, мол, гляди на себя такого, любуйся.

Наверное, это и есть проверка на крепость, испытание властью, обгладывающей сердцевину. Нет больше резных ножен, нет рубах с небесным, ягодным, лебединым шитьём – только ты, голый, открытый, как перед богами, как младенец – перед матерью.

Воислав боролся с подобными думами, гнал их подальше, стараясь верить: он поступает правильно. Его дружина готовилась со дня на день: стучали молоты в кузницах, тянулись стяги с ближайшей округи. Тут надо отдать должное волчьим братьям: это они быстро разнесли слово княжича по весям.

Охочий до поживы люд собирался за городищем. Сыны кметов трясли мечами, кистенями, покрепче сжимали тулы^[5] и налучья. Слух о походе пошёл по терему, отчего Лихобор глядел страшно, недобро.

— Откажись. – Крепкая рука сжала плечо так, что стало больно.

Воислав даже не поморщился, продолжил пить пахучий мёд из резного кубка.

— Пусть идёт, – величественно произнёс отец. – Проучит кочевников так, что те не полезут по весне.

Лихобор стрельнул очами в Сольвейд, скривил губы и произнёс:

— Ступай, брате. И пусть боги не оставят тебя.

Двоякое пожелание. Воислав надеялся, что с его дружиной будет небесное воинство – Перун, Сварог, Троян, а не лихие сёстры, ткущие во тьму нити, и не жальницы, что приходят на могилы и роняют горючие слёзы на тела ушедших.

После слов Лихобора мёд начал отдавать горечью, а весёлые гриди напоминали скорее злых скоморохов. Не радовала и песня гусляра, прославлявшая Смолеродных. Воислав прищурился и посмотрел на него: пальцы бегали по струнам, изо рта лились звонкие слова о том, как их прадед собрал самых удалых воинов и прошёлся по землям, укрепив власть. Всё бы ничего, только Воиславу мерещилась насмешка, мол, что прадед, что отец, что старший брат – все ходили с мечом к чужакам и приносили в родные города славу и дань, а ты не отцепляешься от материнского подола и высовываешь нос разве что чуть дальше Житнего Града.

Отставив кубок, он вышел из гридницы. Как только захлопнулись резные двери, его схватили за рукав и потащили вбок, к стене. Воислав потянулся к мечу, но поднял взгляд и передумал, узнав хищный оскал и рыжую бороду.