Книга Терновий путь, страница 58 – Диана Чайковская

Надвигалась осенняя ночь, стылая, сулящая скорые дожди и тучи, выморосила траву, ветки яблонь, оплетни, заставила луну запутаться в кудрявых тучах с дымчатой оторочкой, а добрых людей – печь снова затопить, жару нагнать, чтоб не замёрзли до смерти. Холодком веяло и у Панасенковых, и неясно – то ли осень под двери скреблась, то ли Дарья снова к ребёнку шла, лихой тенью наползая.

Ухнула сова на ветке, прежде чем вспороть серыми крыльями ночь – полететь подальше, к другому двору с вишнями и сливами, с хозяйкой ладной, к которой мёртвые не ходят. А через миг скользнула она, Дарья-то, мимо сада-огорода. Скрипнул легонько порог, с грохотом распахнулись оконные створки, клубы мглы впуская. Резанул сквозь них лучик серебристого света, высветляя бледное худое лицо, взлохмаченную косу, из которой давно повыбивались пряди.

Впорхнула Дарья в хату, пахнуло могильной землёй, сыростью, увяданием и гнилью, да только дитя обрадовалось, ручки потянуло, а она, треклятая, в ответ заулыбалась и принялась укачивать одной рукой, а другой – грудь оголила.

Прежде чем выступили капли чёрного молока, зажглась в хате свеча – и встала напротив Дарьи Настасья, измазанная сажей и разодетая в мужика. Усмехнулась Акулина: вот они, сестрички-то, жизнь и смерть, в одном доме, над одним дитём, с одним мужиком связанные.

— Не буваеть такого! – хриплый голос Дарьи прокатился морозной волной от стены до стены. – Не можеть быть, штоб жёнка мужиком ходыла!

— Так и штоб мертвячка до живой ходыла – то тоже не буваеть и не можеть быть, – вторила ей Настасья так, как научила Акулина. – Не твой то дом, не ходы сюда, проклятая! Сгинь заради Бога, Хрыста и Святого Духа! Аминь!

Ой, дурёха! Кто ж крещёную душу молитвами гонит? Жаль, не предвидела, не предупредила – теперь остаётся надеяться, что Дарья не взбесится.

— Проклынаю! – рыкнула она. – Не будеть ни радости, ни покоя ни тобе, ни мужу, ни деткам, ни внукам, как не будеть покоя всей Терновке! Грянеть беда на ваши головы, высыпеться пламенем и сталию с пекла, чёртями с людськымы мордами и тварямы безлыкыми, бездушнымы. Проклынаю тебе и твой род от корня!

И истаяла серой дымкой, оставив висеть в воздухе ужасающие слова. Настасья же насупилась и принялась полынь жечь, чтоб прогнать и ветер стылый, и отголоски. Заплакало дитя в люльке, ну да тут Акулина как раз подоспела – стала тихонько укачивать.

Недобро осень началась! Как бы чего ни вышло на ярмарке, да и в самой деревне. Мёртвые-то больше живых знают, дальше видят, не зря ведьмы через их очи в будущее заглядывают. Но о том лучше не думать и не кликать беду. Да и стоило вообще Дарье верить? Малахольная девка, неразумная. Такая соврёт – недорого возьмёт, навьим на радость, живым на бессонницу.

— И што оно будеть-то, баб Кылыно? – с беспокойством спросила Настасья.

— А ты мёртвых не слухай! – зыркнула на неё Акулина. – И меньше верь всякым словам злым.

Молодой матери особенно переживать не надо, а то и впрямь горе в дверь постучится. Пусть думает, что наболтала Дарья сдуру всякого, а на деле так, не беда, а дальний отголосок её – мороз, что и без злых речей придёт, зима долгая. Чем не проклятье на крестьянские головы?

На таких думах и проводили они ночь. А наутро воротился люд с ярмарки, гомоня так, что аж околица тряслась. И Панасенковы приехали, с дарами, бусами, сияющими опоясками и Назаром, серым, похудавшим за день, как за голодный месяц, но живым.