Книга Терновий путь, страница 60 – Диана Чайковская

Заискрился гнев, заплясал чёрным пламенем вдоль тропки – а та повела их дальше, прочь от церкви и свадебного перезвона, в лесной сумрак, что нависал еловыми лапами, пышными кронами дубов и берёз, сгущался у плачущих верб. Там-то и пропала дорога, обернувшись озером, синим-синим. Таких озёр ни за Терновкой, ни у соседних деревень не серебрилось, ну да оно к лучшему. Чуяла Акулина, что горе в нём, что вода солёная, из слёз женских вытканная.

– Стынь-озеро, Смерть-озеро, – заговорила Дарья, – я до тебя ходила, слёзы свои дарила, а потому скажи-покажи, што дальше будеть, какая доля перед людьмы стелыться.

И рухнула с небес ледяная вода, окатила плечи. Не успела Акулина вскрикнуть, как подул жаркий ветер, влетели в ноздри запахи костров, упырей и палёной плоти. Дыхнуло озеро влажным паром, как тварь змеиная из давних сказов. А за паром тем расстелились осенние поля, только заместо колосьев на них лежали тела – мужские, женские, детские. Всё перемешалось в куче и гнило, а под гнилью той виднелись латаные-перелатанные мундиры, сломанные ружья, перекошенные вилы.

– Мчится Беда на конях, – бесцветным голосом продолжила Дарья. – Первый конь в ней Огонь, другой – Голод. Зубасти кони, клыкасти, што той волк. Мчится по всему свету, хочеть до вас завернуть, а дорогу ей мёртвые вказують. Ото, баб Кылыно, – она снова оживилась, – если Назара со свету сживеш, сгоныш до меня у посмертье, то я Беде дорогу не скажу. Обману – и помчить она дальше, а Терновка будеть стоять, как стояла.

Ещё раз глянула Акулина на груду мёртвых тел, затем – на Дарью, призадумалась крепко-крепко. Нельзя завет старухи Килины нарушать, вмешиваться в людские жизни! Нельзя нос совать туда, где не ждали и куда не звали, а то горя-горюшка все хлебнут – и она, и Назар, и Настасья, и дитё их названое.

А если по другую сторону – лихо страшное, что всех живых грозит скосить? Неужто сам Нечистый из Нечистых решился из Пекла выйти и всю землю телами бездыханными засеять? Тогда-то всем плохо станет, а так… Если Дарья ничего не путает и не врёт, конечно. Ей, мёртвой, небесами не принятой, ведома лишь часть изнанки, а прочее ангелы не показывают. Могла и напутать, и лжи с мороком навести, лишь бы Назара со свету сжить.

В конце концов, беду великую Акулина сама бы почувствовала. Как разрываются дома от плача, так и русалочьи голоса не звенят переливчатым ручейком, а воют и стонут в три погибели. Вторят им мавки, свистят тогда по-страшному, всякого человека предупреждая. И скотина плодиться перестаёт, зло вблизи чуя. Был ли хоть один знак? Нет!

Значит, напутала Дарья беду великую с её отголоском. Пустой слух на жизнь людскую решила выменять.

– Не бувать такому, – ответила ей Акулина. – Иди собе с Богом, а нас остав. Во имя Отца, Сына та Святого Духа! Аминь!

– Ну как скажешь, баб Кылыно, – моргнула Дарья прежде, чем горячим пеплом осыпаться и разнестись по озёрной глади. – Как скажешь…

Полыхнула вода белым светом, затянули лучи его Акулину в недра и пронзили со всех сторон то ли теплом, то ли морозной волной.

* * *

Гадкий сон, нехороший! Осел на плечах и не уходил, а она, едва очнувшись, стала креститься и переплетать молитву с обережным заговором. Шелестел осенний ветерок, прогорали берёзовые дрова в печи, постанывал за печкой домовой. Тоже, наверное, всякая дрянь снилась.