Книга Терновий путь, страница 56 – Диана Чайковская

— До Насти несы.

— От и верно, от и молодец, – похвалила её мать.

И вышла из бани с дитём на руках, пока ночь на дворе гуляет, все грехи во мраке прячет – и ни одна живая душа не увидит и не узнает, что выносила Дарья сына от Назара Панасенкова, что родила его, крепкого и здорового, поздним летом. Скажут люди: то Настасья тужилась, не она! Везде эта Настасья, чтоб ей пусто было, чтоб её черти кусали до старости!

Села Дарья в предбаннике, заплакала тихо-тихо, чтобы только месяц и звёзды слышали. Всё у неё отобрали – и хлопца, и ребёнка, ничего не оставили, кроме доли гадкой. Завтра скажут – жди сватов от чужого, иди за него и не вздумай противиться. А она и пойдёт, а то отец все косы повырывает, а саму и впрямь повесит.

«Повисыть… Повисыть…» – прокатился звоном внутри отголосок, лёг на сердце мягким покрывалом, надежду с собой принеся.

Раскачивался месяц в облаках, тянулись к небу сухоцветы и алые маки, разражалась мать черна земля житом. Залетела во двор кукушка, начала своё: «Ку-ку, ку-ку», намекая: и тебя, Дарья, такая же доля ждёт, не покрестишь ты дитя родное, не назовёшь ласковым словом – только смотреть будешь, как растёт оно, как чужую мать родной зовёт, а на тебя смотрит странно, а Настасья будет подальше его уводить из страха… Лихая доля, несчастная!

«Повисыть… Повисыть…» – а отголосок всё повторялся и повторялся.

«Ку-ку, ку-ку», – лилось со двора.

Тучи наползли овечьим стадом на небо, затянули его, прикрыв и месяц, и звёзды – и не увидели они, как перекрестилась Дарья, помолилась Богу в последний раз прежде, чем выйти к хлеву за верёвкой и скрутить её в тугой узел.

А как отползло змеёй сине-чёрное покрывало, как полилась волна серебра наземь, высветляя тягучий мрак, то уже и не стало Дарьи – разорвалось сердце от горя под кукушкину песню.

Собралась по осени слободская ярмарка – любое дело всякого, кто желал и жито подороже продать, и бусы да платки подешевле взять. Поехали от околицы телеги с мешками, а на них – девки, хлопцы, матери и отцы их. Покрестил каждого поп Михайло, пожелал, чтобы Бог вёл их по тропкам, лесным, полевым, нечистым, поплевал через левое плечо – и скрылся за оплетнем церкви.

Ухмыльнулась Акулина, вспомнив, как ходил он к ней недавней ночью, просил полыни и маковых зёрен от упырей, а то «проснулысь серед лыствы и выють страшно на могылах». Эх, да что с него взять – Божий человек! Неповадно ему при дне-то светлом в знахаркину хату захаживать.

А как скрылась череда телег за краешком леса, как улеглась дорожная мыль, подхватила Акулину под руку Настасья Панасенкова, пригожая баба, да со взглядом хитрым, прищуренным. Такая бы на ярмарке славно сторговалась, только вот диво дивное: все Панасенковы поехали – а она с дитём осталась заместо свекрови. Неужто не пустили?

— Переночуй у меня, баб Кылыно, – шепнула ей Настасья. – Страшно самой в хате!

— За дитя трясёшься? – догадалась Акулина.

Она испуганно кивнула, а затем перекрестилась и пошла к дому. Жили Панасенковы, как прочие безвольные крестьяне в Терновке: не шибко бедно, но и не богато. Не теснились в землянке, но и мазанка у них была небольшая, с печкой, лавками, красным уголком – всё как у всех. Недавно вон Бог дитя послал, ещё так хитро: до последнего дня берегла Настасья тайну, а затем тихо разрешилась в бане, да так, что аж муж удивился. Оно-то и хорошо: не сглазили, не спортили, вот и вышел крепенький розовощёкий мальчонка.